Франкизм в Испании. Истребление несогласных - Пол Престон

географию, инфраструктуру и военную организацию. Он служил там, участвовал в подавлении всеобщей забастовки 1917 года и часто приезжал туда после женитьбы на астурийке Кармен Поло. К радости испанских правых – и как опасался Алькала Самора, – Франко поступил с шахтерами Астурии как со строптивыми племенами Марокко.

На подход Франко к событиям в Астурии влияло его убеждение, подпитывавшееся регулярными бюллетенями, которые он получал от женевской Entente Anticommuniste, что восстание рабочих было «тщательно подготовлено агентами Москвы» и что социалисты, «получив технические инструкции от коммунистов, думали, что смогут установить диктатуру»[327]. Это убеждение оправдывало для Франко и для многих крайне правых использование войск против гражданского населения Испании, как если бы оно было иностранным врагом.

С помощью небольшого командного пункта, созданного в телеграфном зале Военного министерства в Мадриде, Франко контролировал передвижение войск, кораблей и поездов, предназначавшихся для подавления революции[328]. Не скованный соображениями гуманности, которые заставляли более либеральных высших руководителей колебаться при использовании всей мощи вооруженных сил против гражданского населения, Франко подошел к решению проблемы с той же хладнокровной беспощадностью, что лежала в основе его успехов в колониальных войнах. Одним из первых его шагов стал приказ о бомбардировке и артиллерийском обстреле рабочих районов шахтерских городов. Не обращая внимания на то, что главным символом ценностей правых являлось отвоевание Испании у мавров, он отправил марокканских наемников в Астурию, единственную часть Испании, где никогда не было полумесяца. Франко не видел противоречий в их использовании, поскольку относился к левым рабочим с тем же расистским презрением, которое мотивировало его использовать наемные войска, набранные из местных жителей, – «Регуларес» – против рифийцев. Посещая Овьедо после поражения восстания, он говорил с журналистом в выражениях, повторявших настроения Онесимо Редондо: «Эта война – пограничная, и ее фронты – социализм, коммунизм и все, что атакует цивилизацию, чтобы заменить ее варварством»[329]. Без всякой иронии, несмотря на использование Франко на севере колониальных войск, правая пресса изображала астурийских шахтеров как марионеток иностранного еврейско-большевистского заговора[330].

Методы колониальной армии были направлены, как и в Марокко, на то, чтобы парализовать гражданское население с помощью террора. Африканская армия прибегла к насилию, которое имело больше общего с ее обычной практикой вхождения в марокканские деревни, чем с какой-либо угрозой со стороны побежденных астурийских мятежников. Войска использовали захваченных левых в качестве живого щита, чтобы прикрыть свое наступление. Марокканские подразделения под командованием подполковника Хуана Ягуэ Бланко, приближенного Франко, расстреливали без разбора невинных мужчин, женщин и детей. Это способствовало деморализации плохо вооруженных революционеров. Более 50 пленных мужчин и женщин, многие из которых были ранены, допросили и тут же расстреляли во дворе главной больницы Овьедо, а их тела сожгли в печи крематория. Еще несколько человек казнили без суда и следствия в казармах Пелайо. Других заключенных подвергли пыткам, а женщин изнасиловали. В шахтерском поселке Карбайин были закопаны 20 тел, чтобы скрыть следы пыток. Дома и магазины ограбили, забрав часы, драгоценности и одежду, а все, что нельзя было унести, уничтожили[331].

Поведение колониальных подразделений вызвало серьезные трения между генералом Лопесом Очоа с одной стороны и Франко и Ягуэ – с другой. Строгого Лопеса Очоа назначили оперативным командующим войсками в Астурии. Он справедливо считал поручение Франко (стоявшему ниже его по старшинству) общего руководства подавлением восстаний 1934 года неправомерным, поскольку единственным основанием для этого была его дружба с Диего Идальго. Франко, Ягуэ и многие правые опасались, что Лопес Очоа, будучи республиканцем и масоном, постарается подавить восстание с минимальным кровопролитием. Их подозрения оправдались. Хотя Лопес Очоа допускал использование грузовиков с пленными для прикрытия своих выступлений, в основном он проводил свои операции сдержанно. Ягуэ отправил в Мадрид своего эмиссара с жалобой Франко и Хилю Роблесу на его гуманное отношение к шахтерам. Все трое пришли в ярость из-за договора Лопеса Очоа с лидером шахтеров Белармино Томасом, согласно которому легионеры и «Регуларес» не вмешивались и позволяли провести организованную и бескровную капитуляцию[332]. Недоверие Франко к Лопесу Очоа сочеталось с его уверенностью в Ягуэ и одобрением казней без суда и следствия после взятия Хихона и Овьедо[333].

Однажды Ягуэ угрожал Лопесу Очоа пистолетом[334]. Несколько месяцев спустя Лопес Очоа говорил с Хуаном-Симеоном Видарте, заместителем генерального секретаря PSOE, о своих проблемах в сдерживании смертоносной деятельности Иностранного легиона:

Как-то ночью легионеры забрали 27 рабочих из тюрьмы в Сама. Они застрелили только троих или четверых, потому что, поскольку выстрелы эхом отдавались в горах, они боялись, что появятся партизаны. Поэтому, чтобы избежать опасности, они прибегли к еще большей жестокости и обезглавили либо повесили заключенных. Они отрезали им ноги, руки, уши, языки и даже гениталии! Через несколько дней один из моих самых доверенных офицеров сообщил мне, что легионеры носят на шеях проволочные ожерелья, с которых свисают уши жертв Карбайина. Я немедленно приказал их задержать и казнить. Это и послужило причиной моего конфликта с Ягуэ. Я приказал ему забрать своих людей из шахтерских долин и держать их в Овьедо. И я возлагал на него ответственность за любые возможные смерти. Для суда над мятежниками существовали судебные органы. Мне также пришлось разбираться с деяниями «Регуларес» из батальона Сеуты: изнасилованиями, убийствами, грабежами. Я приказал казнить шестерых мавров. Это создало мне проблемы. Военный министр, весь взволнованный, потребовал объяснений: «Как вы смеете приказывать кого-либо расстреливать без военного трибунала?» Я ответил: «Я подверг их тем же процедурам, которым они подвергли своих жертв»[335].

События октября 1934 года обострили вражду между левыми и силами правопорядка, особенно Гражданской гвардией и частью армии. Астурийские мятежники понимали, что для установления контроля над шахтерскими долинами им нужно было одолеть Гражданскую гвардию. Поэтому они атаковали различные местные казармы, чтобы нейтрализовать их перед нападением на столицу провинции, Овьедо. Эти схватки были ожесточенными и затяжными. Самые кровопролитные произошли в Сама-де-Лангрео, в 17 милях к востоку от Овьедо, и в Кампоманесе, в 50 милях к югу. В Сама битва продолжалась 36 часов, в результате чего погибли 38 гвардейцев. В бою в Кампоманесе 12 гвардейцев были убиты и 7 ранены[336]. В общей сложности потери гвардейцев в Астурии составили 86 человек убитыми и 77 ранеными. Штурмовые гвардейцы потеряли 58 человек убитыми и 54 ранеными. В армии число жертв составило 88 человек убитыми и 475 ранеными. Другие силы безопасности потеряли 24 человека убитыми и 33 ранеными. Эти цифры можно сравнить с почти 2000 погибших гражданских лиц,