Варяжская сага. Пряди Ансгара - Борис Сергеевич Корниенко

– Нет, что ты! Конечно, нет! – ответил ярл смущенно.

– Хорошо. Теперь вспомни, положил ли ты кольцо на место?

– Я не помню! Не помню! – Братята обхватил голову руками. – Как болит!

– Господин! – подскочил к нему с воплем Черноус. – Господину нужно прилечь и отдохнуть! Вы разве не видите, как ему плохо!

– В этом доме и прежде воровали, ведь так? – Ансгар взял тиуна за грудки.

– Ту воровку господин услал с глаз долой! – выкатив от испуга белки своих глаз, прохрипел Черноус.

– Как болит! – простонал Братята и пошатнулся. Вырвавшись из крепких рук Ансгара, Черноус подхватил ярла.

– Господину нужно в кровать! – провозгласил Черноус и повел ярла в опочивальню.

– Не нравится мне этот чернявый, – молвил Ансгар, проводив тиуна взглядом.

– Скоро ты узнаешь, почему, – сказал вдруг Перенег.

– Опять твои пророчества, которые нельзя понять?

Перенег лишь пожал плечами в ответ, а потом тихонько произнес:

– Ты бы поговорил с мамкой – сдается мне, она многое может тебе поведать.

– С мамкой?

– С той, что присматривает за маленьким Богшей.

Ансгар посмотрел на Перенега, понял, что тот говорит всерьез, и понятливо кивнул. Но сам разговор отложил на завтра – весь дом был перевернут вверх дном, а дети напуганы и плакали, боясь, что Братята снова начнет громить все вокруг.

Когда все улеглось и челядь навела порядок, обитатели дома Братяты отужинали и разбрелись по покоям спать. Сойку уложили в детской, потому что маленький Богша не хотел теперь ее отпускать от себя даже на короткое время, да и сама дочь была тому рада. С ними легла Груда – та самая мамка, о которой говорил Перенег. Впервые за долгое время Ансгар и Сорока остались вдвоем.

– Так жаль Братяту! – говорила Сорока, а сама залезла в постель, и в голосе ее слышалось вовсе не сожаление, а предвкушение.

– Это кольцо многое для него значило, – ответил Ансгар, стягивая с себя рубаху.

– Он, верно, крепко любил свою жену.

– Любил, – невесело ответил Ансгар. Воспоминание о Злате вовсе не располагало к тому, чтобы предаться утехам. Сорока это поняла и не стала больше о ней говорить.

– Иди ко мне! – протянула она к нему руки. – Давай помогу тебе.

Она спустила с него портки, уложила в постель, села сверху и принялась целовать.

– Ладо мой! Ладо! – шептала она.

– Потуши свечу, – попросил Ансгар.

Сорока дунула на огонек, и стало совсем темно. Он позволил ей делать все самой, и Сорока предалась любви со всей страстью. Давно Ансгару не было так хорошо. Но, лаская в темноте ее мягкие груди, чувствуя пальцами нежную кожу на ее животе, хватаясь руками за ее крепкие бедра, он почему-то видел перед собой Вивеку и никак не мог избавиться от этого образа. Это было какое-то наваждение, и оно наполняло Ансгара незнакомой ему прежде яростью, как будто внутри него разгоралось пламя. Сначала он пытался сдерживать себя, но потом пламя охватило его с головы до ног, и он уступил его жару. Перевернув Сороку на спину, Ансгар довершил дело сам, да так, что она не выдержала и громко, на весь дом, застонала.

Опустошенный и обессиленный, он придавил Сороку всей тяжестью своего тела, потом медленно с нее слез и улегся, закинув руки за голову. Она прильнула к нему, положила голову на грудь и прошептала:

– Никогда со мной такого не было! Мне всегда с тобой хорошо, но теперь особенно! Но ты…

Сорока умолкла.

– Что я? – стало интересно Ансгару.

– Ты как будто сам не свой!

Он ничего не ответил, задумался, и в голове его вновь возник образ Вивеки.

* * *

Когда Ансгар поднялся, дети уже играли в саду под присмотром Груды. Наскоро перекусив под ласковым взглядом Сороки, он направился туда же. Завидев его, Груда, рослая, дебелая девка с длинной косой, до этого с улыбкой смотревшая на веселую возню ребятишек, сразу насупила брови.

– Ты чего такая смурная? – подойдя, спросил ее Ансгар.

– Я не смурная, – просто возразила Груда, а сама насупилась еще больше.

– Не хочешь со мной говорить?

– О чем мне говорить с господином? Я всего лишь дворовая прислуга, – отвечала Груда, стараясь не смотреть на Ансгара.

– Так ведь и я человек простой, – возразил он, – в лесу вырос. И не господин я тебе никакой.

– Кто же ты? – с сомнением и одновременно с интересом спросила Груда.

– Я вольный человек, сам себе господин.

– И откуда же ты такой вольный взялся? Варяг из-за моря? – явно осмелев, продолжала допытываться Груда.

– Вестимо. Разве не слышишь по говору?

– Бойко ты по-нашему речешь! Можно и за своего принять! – Лицо Груды наконец прояснело, и на губах ее заиграла легкая улыбка.

– А знаешь, кто меня научил? Прежняя госпожа твоя, Злата!

Увидев, как выпучила глаза Груда, Ансгар усмехнулся, а потом с грустью продолжил:

– Мы ведь с ней любили друг друга. Давно, еще до того, как она стала женой Братяты. Ты, верно, слышала эту историю.

– Так это ты сгубил ее брата?! – воскликнула Груда.

– Да, это был я, – печально произнес Ансгар, – он был моим другом и названым братом. Я не хотел его смерти. Видишь этот шрам?

Ансгар показал на свою щеку, по которой бороздой шел след от кинжала. Груда внимательно на него посмотрела, непонимающе похлопала ресницами.

– Я пришел к отцу Златы и повинился перед ним за смерть сына. Он сохранил мне жизнь, но оставил этот шрам, чтобы я помнил о том, что сотворил. И я помню…

В глазах Груды показалось что-то похожее на жалость.

– А теперь, – продолжал Ансгар, – кто-то убил Злату… но не повинился ни перед кем, а продолжает как ни в чем не бывало ходить по земле, и ничто не напоминает ему о содеянном.

– У него тоже шрам, он тоже запомнил! – вдруг выпалила Груда.

– Что? О чем ты? – встрепенулся Ансгар.

– Ни о чем! Ничего я не знаю! Я пойду! – испуганно затараторила Груда.

– Нет уж, постой! – схватил ее за плечи Ансгар. – Теперь ты мне все скажешь! Иначе я расскажу обо всем твоему господину – уж он найдет, как вытянуть из тебя правду!

Из глаз Груды брызнули слезы, рот скривился от сдерживаемых рыданий. Она стала оглядываться, словно ища заступы. Но никого рядом не было, кроме Ансгара, который крепко держал ее и требовательно смотрел в глаза. Тогда она смирилась, безвольно опустила плечи и, время от времени всхлипывая, поведала ему все, что знала:

– Прежде тут была еще одна мамка для пригляду за Богшей, Весей кличут. Госпожа к ней добра была больше других, потому что жалела ее. У