Золотая петля Кызыргана - Алексей Дмитриевич Козловский

тряхнуть головой – всё рассыплется. Часто, когда Люда в порыве юношеского любопытства прижималась к нему своим чутким и гибким телом, Ветлицкий жадно впитывал тончайшие запахи её волос и кожи, думал, что встречи эти у них – игра, мимолётная сладкая блажь, и приходило осознание того, что время неумолимо уходит, летит куда-то в непонятную даль.

Прощались они на маленьком, засыпанном грудами шелухи и разноцветных обёрток вокзале. Оба молчали, но молчание не тяготило их, а скорее настраивало на странную волну, когда с безысходностью расставания не ведаешь, как бороться. Такси, вынырнувшее из-за угла, всё разрешило сразу: Андрей заторопился, Люда протянула озябшую руку, хотела о чём-то спросить, но дверца захлопнулась, и словно жизнь в этом месте надломилась. Шофёр вглядывался в серую полумглу, а по сторонам проплывали кварталы провинциального городка, потом выскочили на мост, и внизу сверкнула вода обмелевшей речушки, белые, будто костяные, отмели, а дальше поплыли лениво от дороги одинокие сосны в полях, остатки древних лесов на послеледниковых моренах, и, как последняя надежда, застряла среди сонного моря тишины его горькая мечта, девочка с озябшими руками, которая так тянулась и ждала его возвращения.

Засыпая, Андрей успел подумать, что чуда, по большому счёту, в их жизни так и не произошло. После окончания Ветлицким универа они поженились и жили в Отрадном, пригороде другого города. Андрей к тому времени уже присел на стихи, наладились связи с Красногорском, с его литературной молодёжью и всё, казалось, идёт к тому, что поэтическое творчество станет основным в жизни начинающего поэта, если бы не желание побыстрее продвинуть свою рукопись стихов. Сборник стихотворений не получил продвижения, и Люду молодое дарование тогда потеряло… Именно Крот со своими дружками по наставлению их шефа Левашова нагрянули на квартиру молодых якобы за компроматом, полученным от кандидата на высокий пост полковника Орлова. В завязавшейся драке бандиты убили Люду, и Ветлицкому перепало немало, но всё-таки он жив, а Люда…

3

Пытаясь реанимировать дело о гибели студентов, следователь прокуратуры Купцов опять стал дёргать свидетелей, а прежде всего Старцева и Ветлицкого. Он по очереди выкладывал перед ними вырезки из материалов таёжной эпопеи обоих. Причём более осторожный Старцев всё время ссылался на свою повреждённую руку, демонстрируя затянувшиеся рубцы перед Владимиром Ивановичем, и дотемнил, что следователь спросил, задав вопрос прямо в лоб:

– И зачем это вы, господин собкор, болтались на этих скалах? – Только этим нисколько не смутил последнего.

– Если повнимательней читать очерки, Владимир Иванович, – с жаром бросился в бой Старцев, – то, вполне вероятно, можно заметить, что это всё из-за желания моего напарника Ветлицкого, учителя по специальности, самолично изучить рисунки, сделанные охрой на стенах и на потолке пещеры в горах Западного Саяна, убедиться, так сказать, воочию.

– Он что, историк, ваш друг? – Купцов понимал, что Старцев рассказывает ему ровно столько, сколько сам захочет, и старался подловить ускользающего свидетеля на мелочах.

– Зачем же историк, он словесник.

– А вы говорите про фрески древних охотников.

– Вы не правы, Владимир Иванович, взять, к примеру, «Слово о полку Игореве», где здесь кончается словесность и начинается история?

– Затрудняетесь, а я бывал в Ипатьевском монастыре, где впервые в прошлом веке Мусин-Пушкин обнаружил рукопись произведения бессмертного русского эпоса. Мы тогда на германском трофейном теплоходе «Владимир Ильич» вместе с самим академиком Лихачёвым путешествовали из Ленинграда в Карелию, а оттуда, по каналам и Волге, через Москву, до Углича. Знаете, это где царевича Дмитрия прихвостни Бориса Годунова зарезали…

– Ох, и мастер вы, Герман Николаевич, лить пули, всё собрали, даже царевича успели убить, только к нашему делу ни на йоту не приблизились. Я вам про Фому, а вы мне про Ерёму.

– При чём здесь евангелист Фома, под Костромой известный библиофил Мусин, он же почему-то Пушкин, хотя Пушкин там и не ночевал, а вот не вполне известный, по крайней мере не совсем доказанный летописец в этом «Слове…»

– Ты мне, Старцев, только лекции о древнерусской литературе не читай, мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь.

– То же самое, Владимир Иванович, я хотел и про себя заметить, так вы же мне мысль не позволяете раскрыть.

– Ты свои мысли ближе к делу подстраивай, а не растекайся «мысью по древу».

Конечно, ничего к тому, что было уже известно Купцову, собкор не добавил, хотя следователь задавал ему про одно и то же по нескольку раз, меняя только формы вопросов.

– Мы сначала весло байдарочное нашли, а потом рюкзак, набитый камнями, из речки выловили. Неподалёку тело паренька этого, закиданное валежником, обнаружили.

– Одного?

– Как есть одного, с документами, всё чин чинарём.

– А второго?

– Второго не было, хотя спальников два было. Я Ветлицкому или он мне, не помню, короче, хотели с собой их взять, но не решились.

– Почему?

– А потому что, во-первых, испугались, а во-вторых, не до спальников нам было, блуждать уже стали. Мы полагали, что на Июсе находимся. – Старцев сделал постное лицо. – Оказалось, на Шоше, хотя об этом нам позднее эмчеэсники разъяснили.

– Так-так, а вот когда те двое из леса на вас вышли, вы никого не опознали?

– Почему же, Ветлицкий Крота, левашовского охранника сразу узнал, то есть не сразу. Сразу они на нас драться двинулись. Потом он уже объяснил, что один из них у него дома, в Отрадном, шмон наводил.

Разговор со Старцевым затягивался. Вроде всё правильно, а чувствовалось, собкор явно не договаривает, что, несомненно, бросало тень на все старцевские показания. Ветлицкого следователь допрашивал погодя, через несколько дней, и тот уже всерьёз опасался, что Петруха исчезнет из города. Опять, как же доносить на бандита, не причиняя вреда Валентине? Однако Купцов, похоже, не сидел без дела и перетряхнул все дела, какие касались происшествий в тайге за время от обнаружения тела студента в тайге до сей поры. Возможно, друзья-приятели поссорились между собой и один порешил другого, а сам ударился в бега? Удариться он ударился, а спальники оказались на месте, в тайгу налегке не побежишь.

Допрос Ветлицкого следователь вёл на высоких тонах, однако боялся перегнуть палку, потому что такой человек враз разнюнится и, забыв про истину, начнёт себя выгораживать, то есть опять пробуксовка.

Купцов спрашивал Ветлицкого, задавая такие же вопросы, как и Старцеву, но литератор и по совместительству репетитор был совсем не так прост, как это могло показаться с первого раза. Он то забывал некоторые моменты, то вспоминал о самых незначительных и мелких деталях, которые не только не проясняли сути произошедшего, но и уводили следствие в сторону. Наконец, когда терпению Купцова