Золотая петля Кызыргана - Алексей Дмитриевич Козловский

– Я вру? – возмутился Ветлицкий. Отчёты в «Литературке» были, а первую книжку стихов «Дни осени» мне кто – дядя издавал? В Москве мне сказали, если Красногорское книжное издательство откажется, мы вас в «Молодой гвардии» издадим, и вторую, «Светлые леса», тоже красногорцы вскоре выпустили, а после второй книги тогда в Союз писателей принимали, – разошёлся Андрей, он даже пот со лба стёр, хотя потливости за собой не замечал прежде, так разволновался, вспомнив удачное свое восхождение на Парнас.

– И что же ты не вступил, если твой Лунин все бумаги прислал: «Вступай, наше молодое дарование, в СП, и твори сколько вздумается, но уже под эгидой такой почтенной организации?»

– Ещё в первом случае надо было написать Жирмунской Тамаре Александровне, которая вела наш семинар поэзии вкупе с Долматовским, что не издают мою первую книжку, тогда она вышла бы в Центре, а это далеко не краевое издательство. Здесь я прошляпил, да и текучка школьная затянула, а Роман Харисович меня тогда в Красногорск переманивал, говорил: «Перекантуешься с годик в общежитии – и квартира, считай, у тебя в кармане.

– Так уж и в кармане? – не поверила Валентина, считая всё это плодом фантазии новоиспечённого мужа.

– Да не так… уж. Красногорские молодые тогда все получили, менее продвинутые – в «хрущёвках», а более заслуженные – в Академе и Студгородке. Возьми хоть Успенского Мишку или Александра Ивановича Астраханцева. Это он сейчас только по имени-отчеству именуется, а тогда просто Сашка, и мои земляки Третьяков с Щербаковым… что и говорить, упустил жар-птицу из рук, теперь вынужден перед рядовыми чиновниками из Минкультуры унижаться.

– Правильно, так тебе и надо, посланцу красногорской литературы. Зависть пока ещё никто не отменял.

– Да тут не только зависть, тут ещё и страх своего тёпленького места лишиться. Я когда роман написал «Фикус Бенджамина», то одна из функционерок Марина из Минкульта подкатилась этакой доброжелательницей, мол, дай, Андрюша, рукопись почитать, только свой первый, черновой, экземпляр. – Андрей вспомнил, как он, по выражению Шукшина, «разлысил лоб» и «нате вам, пожалуйста», а сам понимал, что в черновике он слегка переборщил в отношениях между мужчиной и женщиной. Переборщил, и в чистовом варианте самые «конфетные» места вымарал… эта дамочка рукопись втихаря в Дом творчества вернула, а мне при встрече как-то вскользь намекнула, что при их жизни за казённые деньги они такое печатать не будут. Она под свой отказ базу подвела, мол, морально-этически не выдержан, хотя знала, что роман давно выправлен и имеет вполне правильный, с любой точки зрения, вид. Потом, правда, закрутились. «Толстый» по объёму, мол, а каким роман должен быть, если не толстым? Предлагали его по частям печатать. – Ветлицкий снова с надеждой посмотрел на жену, ожидая если не одобрения своему монологу, то хотя бы сочувствия.

Но Валентина не пошла на поводу у раздухарившегося мужа.

– Ты поосторожней по городу крутись. Снова Крот сюда вернулся, правда, бородёнку и патлы отпустил, полагая, что менты его не вычислят. – Валентина с сожалением посмотрела на своего нового мужа-литератора. – Для тебя и Петрухи за глаза, а с Кротом они такого-то в два счёта уделают.

– Хочешь сказать «уконтрапупят»?

– Что хотела, то и сказала. Да, кстати, Раю Горюнову встретила на рынке.

– Торгует?

– Не торгует, продукты на поминки закупала. Её Юрий Иванович скончался. Завтра похороны. Пойдём проводить в последний путь музыканта нашей молодости?

– Да ты что? – На Ветлицкого подуло холодком. – Говорил я ему, бросай курить, Юрий Иванович, а он мне, мол, за рулём засыпаю, а сигареты помогают развеяться. Я как знал, помнишь, стихи ему посвятил «Печальный саксофонист». – И Ветлицкий стал рыться в своих записных книжках. – Вот, слушай, нет, лучше сама читай, как-то сразу так накатило. Ему и лет-то было немного старше меня…

Валентина взяла протянутую ей записную книжку мужа:

Больной саксофонист – стенды, шунты.

Говорит: «Профессия сродни шахтёрской.

Всё прошло, остались одни понты

От личности суета сует стёртой.

Георгий Гаранян был иконой,

Когда начинали на танцах в парке

Культуры и отдыха во времена оные,

Потом по клубам, как Чарли Паркер.

Подработанное сердце свыклось с болью:

«Хорошо, если подгребу к осени». —

Пряча лицо под козырьком бейсболки,

Сигарету неприкуренную смял и бросил…

Видя, что Валентина вот-вот расплачется, Андрей нарочито грубо спросил:

– На похороны пойдём?

– Я пойду, – выдавила из себя жена, – а ты как знаешь, там же Петруха может быть, они с Юркой когда-то дружили.

– Да видел я твоего Петруху, знаешь где?

– Знаю и почти уверена, что струсишь.

– Он сам сейчас ото всех прячется. Купцов полагает, что убийство студентов в тайге – их рук дело. Так что не только ты своим бывшим интересуешься.

От этих слов Валентину как-то странно передёрнуло, но с годами приобретённая привычка сдерживаться не подвела её и на этот раз.

3

На похороны Горюнова собралось много народу, что, несомненно, было на руку как Кроту, так и Петрухе. Пришли его бывшие сокурсники по музыкальному училищу и друзья по джаз-банде из клуба автомобилистов. Опробуя инструменты и подбирая тональности, музыканты время от времени нарушали тишину пронзительными, хотя и приглушёнными, звуками. Валентина сразу подошла к своей безутешной подруге, так неожиданно в одночасье ставшей вдовой…

Ветлицкий позвонил Старцеву и поделился своими опасениями насчёт встречи с Першиным и Кротом. Герман как-то неуверенно стал подбадривать друга, в конце концов спросив:

– А вообще ты зачем попёрся на эти похороны?

– Так Горюновы вроде как друзья Валентины.

– Горюновы и Першину с Кротовым тоже друзья… – Помолчав, добавил: – Юности магинской. Так что появление их на похоронах близко к нулю. Можешь смело разделить горе своей супруги и семьи почившего в бозе.

Слегка подбодренный таким советом Ветлицкий уже смелее поднимал голову, даже пытался делать скорбным лицо, но страх столкнуться с бывшим Валентининым супругом пересиливал всё его бодрячество. Купцова тоже в числе провожающих Андрей не обнаружил. «Спят сыщики, отсиживаются по кабинетам, всё ждут, когда дядя за них работу сделает, – думал не единожды потерпевший. – Два фраера, да каких там фраера, настоящих убийцы под носом, можно сказать, ходят, а служителям Фемиды и дела нет.

Когда стали загружать гроб в катафалк, музыканты наладились со своей скорбной музыкой, толпа, конечно, двинулась за погребальной «газелью», в это время сзади кто-то положил руку на плечо Ветлицкого,