Золотая петля Кызыргана - Алексей Дмитриевич Козловский

Видя, что Валькин муж ловит ртом воздух и не может выдавить из себя и ползвука, Крот сказал:

– Ты не дрейфь, пацан, Валентина дома?

– Дома, – только и выдал Андрей. Так ему хотелось, чтобы это был кто угодно, только не эти хорошо знакомые ему люди.

– Кто там? – отозвалась на непонятный шум Валентина Дмитриевна.

– К нам гости, – ничего не придумал лучшего Ветлицкий, отступая в сторону.

– Что-то поздновато для гостей, – но, увидев, кто пришёл, фыркнула: – Незваный гость хуже татарина.

– Ты кипеж не поднимай, – вполне миролюбиво отозвался Петруха. – Ночь перекантуемся и уйдём. Сама знаешь, обложили нас мусора.

– А вы такие чистенькие, невинные…

– Ты не прокурор, а мы не на допросе, – бесцеремонно располагаясь в комнате, буркнул Петруха и потом больше помалкивал, хотя какие могли быть разговоры? Гости, порядком оголодавшие, быстро уничтожили все хозяйские запасы и, кое-как разместившись на диване в тесноватой двушке, улеглись спать.

Ночь для Ветлицкого превратилась в нескончаемый кошмар, ему казалось, что вот сейчас кто-нибудь из пришедших подкрадётся к нему и… зарежет, да так, что и пикнуть не успеешь. Его одного, а возможно, что и с Валентиной, а избавившись от трупов, после будут жить в их квартире. На вопросы же соседей придумают что-либо, не вызывающее никаких подозрений в свой адрес. Время тянулось медленно и ночь казалась ему бесконечной. Ему хотелось разбудить Валентину. Как она могла спать, когда рядом храпят настоящие монстры?! Задремав, продолжал испытывать мандраж даже во сне. То ему снился Петруха с громадным ружьём, то Крот с топором, лезвие которого хищно сияло на солнце, то разом оба кидались на беззащитного жителя «хрущёвки», а все соседи выкрикивали из окон, что правильно, давно надо было этому «писаке» укоротить язык, расписался тут, ещё и по редакциям бегает. Не знаешь, чего ждать от него сегодня, а завтра и вообще – кошмар.

Чуть свет Валентина выпроводила «гостей» из квартиры.

– Сейчас люди на работу пойдут. Не хватало, чтобы они вас сфотографировали, таких красавчиков, а Ветлицкий подумал, что правоохранительные органы могли бы быть порасторопнее, хотя и его вина есть в том, что данные субчики всё ещё на свободе, и если у подъезда их дома остановится полицейский лимузин, то в первую очередь заграбастают его, скрытого врага создавшегося беспредела. Он уже совсем было хотел отдаться в руки правосудия, хоть тому же Купцову, но в последний момент всё-таки решил посоветоваться с Валентиной. Как-никак она тоже была не последней в сложившейся ситуации.

Подойдя к школе, он долго и нервно прохаживался у крыльца, привлекая внимание охранников, и если бы они его не знали, точно вызвали бы наряд.

Жена, выслушав сбивчивые доводы мужа, сказала:

– Не истери, но если ты решил, что тебя обязательно должны погубить, то самое благоразумное – это явиться с повинной к следователю.

– К следователю? Вот поймают твоих друзей, да каких друзей, если мы уже подельники. Ты хоть представляешь, что такое камера на ИВС или в СИЗО, понимаешь – хата, а ещё и зона есть: мужская и женская?

– Ну запел. – Валентина, словно подзадоривая мужа, сказала: – Мне ничего не будет, я отопрусь, скажу, что вы оба меня запугали.

– Как это оба, а обо мне ты подумала?

– Подумала, ты же знаешь, что такое ИВС, изолятор временного содержания, или как там у вас ещё, а о СИЗО тоже представление имеешь, хотя лично я разницы не вижу.

– На ИВС – нары, а в СИЗО – шконки, так спальные места называют.

– Чудненько, – продолжала подначивать жена. – Теперь знать буду.

– Нет, дорогуша, там ещё подследственные и заключённые есть. Такие же головорезы, как эти двое, ночевальщики.

– Если такие, как эти, то, видишь, ни с тобой, ни со мной ничего страшного не случилось.

Ветлицкому стало казаться, что на них уже обращают внимание прохожие, и он сбавил тон своих высказываний, скрывая от жены, как мытарили его по камерам следственного изолятора, пытаясь повесить чужие грехи, как отправили «на криминал» в Красногорске, и только честность тамошнего врача-психотерапевта спасла его от психушки. Ребята писали потом, что умер тот врач, и Ветлицкий посчитал своим долгом включить о нем стих в один из своих сборников:

«Известный доктор и хохмач

/одни потери/,

Отмаялся тюремный врач

В конце апреля.

Текли: оркестра злая медь,

Цветы и речи,

Мол, трудно жил, а умереть

Сумел беспечно.

Неловких судеб звездочёт

/душой – бродяга/,

Со света этого на тот

Дал молча тягу.

Душа, как обод с колеса,

Слетела с тела

И покатилась в небеса

Дорогой белой.

Сомкнулись жизни злой удел

И блажь природы —

Сгорел «подвал», и век сгорел

С его уходом.

Возможно, скажет кто про век,

Что это – слишком.

Всего-то умер человек,

А вот, поди ж ты!

Валентине всего не объяснишь, да и не нужно ей знать про мытарства магинского литератора. Хватит того, что с Петрухой натерпелась, да и до сих пор он её не оставил, хотя, если честно сказать, давно пора забыть про первую жену, тем более, по всему видать, не очень-то он ценит её любовь, и Валька та ещё дура. Вцепилась в этого уголовника, впрочем, пути Господни неисповедимы. Остаётся терпеть и нести свой крест.

Глава 2. Человек ниоткуда

1

– Отец, отец, там, в копне, совсем странный человек. Лохматый и лежит.

Пожилой хакас, верней, шорец Мухас, отец девушки, пошёл за дочерью не торопясь, прихватив на всякий случай вилы.

– Где он, Тойна?

– Да вот же, в соломе, лицом вниз.

Мужчина отставил своё орудие обороны в сторону и наклонился над лежащим ничком человеком. Тот, словно кукла, позволил себя перевернуть.

– Однако совсем исхудала твоя находка. Однако в избу надо.

– Пить, – прошептал неизвестный.

– Пить просит, неси, Тонька, ему водички отварной.

– Я молока принесу, – крутанулась дочь.

– Молока не надо, воды надо тёплой, отварной. Желудок совсем пустой, может быть худо.

Незнакомец с трудом сделал два глотка.

– Ты чей, как сюда попал? – в присутствии отца осмелела девчонка. Чувствовалось, что она рада появлению хоть такого, порядком обросшего и в лохмотьях, молодого человека.

– Поведём его в избу, отец, накормим, а то у него, видать, язык с голодухи не шевелится.

Парень с помощью старика поднялся и с трудом поковылял туда, куда его вели. Усадив за стол, налили тарелку похлёбки.

– Сене, больше ему ничего не давай, – обратился хозяин