Золотая петля Кызыргана - Алексей Дмитриевич Козловский

Паренёк только улыбался, всё откладывая изучение языка на потом.

Ксения с дочерью подогнали одежду Мухаса под фигуру Сергея, кое-что пришлось перешить, а старик как-то встретил в отлучке знакомого охотника и наказал ему, что прибился к ним парень, сам себя не помнит и вроде не притворяется. Охотник пообещал сообщить куда надо, с тем всё и кончилось.

– Надо бы тебе, Сибдей, в город ехать, – сказала Ксения, а Тойна в слёзы. Мать только головой покачала, но к дочери стала присматриваться повнимательнее. Сене понимала, что они с Мухасом уже в годах и пора бы Тоньке заводить детей, только где их здесь, в их кобыльем углу, заведёшь, а поэтому была совсем не против того, чтобы молодые сошлись друг с другом.

– Послушай, как им сходиться, если у Сибдея никаких документов нет, как у того кота Матроскина: только усы и хвост?

– Тебе-то откуда про этого матроса известно?

– Я у брата в Междуреченске по «ящику» смотрел, познавательный такой.

– По-моему, у Тойны и без свадьбы документ от Сергея прёт в животе.

– Всё в хозяйстве прибыток, – вздыхал старик. Тойна у них была последышем, из пяти братьев и сестёр одна с родителями осталась, до девятого класса в интернате для хуторских ребятишек училась. Скучала по дому, по родной тайге и степи, по отцовской небольшой отаре, по телятам и прочей живности. Житьё в интернате до того ей опостылело, что продолжать учёбу вне дома не захотела, научилась за скотиной ходить.

– Пусть поживёт с нами, – решили родители, – хлебнуть мурцовки ещё успеет, – и мир для Тоньки сжался до пределов хуторской территории.

Отец, случалось, говаривал: «Живём на краю тайги, рядом Горная Шория, а мы, значит, шорцы. Мать твоя Сене, правда, русской крови в себя через бабку приняла, вот и вышло, что по вере мы русские. У матери брат где-то в Саянах живёт, звать Иваном, по отчеству Тимофеевич. Я его уже сколько лет не видел и мать твоя, Сене, тоже. Може, уже и не встретимся? Трудно было жить, кого куда судьба раскидала, вот и Тимофеевич через детские дома прокатился. Фамилию ему другую назначили, Плотниковым записали, а он ещё несмышлёнышем был, как у вас говорят: хоть горшком назови, только в печь не ставь. Ксения долго брата искала, уже и я помогал, но всё-таки дознались, Сене сильно переживала, поседела даже».

3

Только прогноз старого Мухася насчёт долгой разлуки сестры с братом не оправдался. Однажды под вечер к избе Дориных подъехал чудной автомобиль, и наружу вылез крепкий рыжебородый мужичонка, чем-то похожий на Сене – Ксению, мать Тойны.

Увидев брата, Ксения, а за ней и Тойна расплакались:

– Иван Тимофеевич, а я тебя уже и в живых не чаяла застать. Мухасу все уши прожужжала. Мы как бы и твой след потеряли.

– Это вы совсем ум потеряли, – заметил Мухас, узнавший в приехавшем мужичке заблудшего шурина, а тот достал деньги и рассчитался с водителем внедорожника.

Как только блестя лакированными боками и целым набором фар на бампере и капоте, чудо автомобильной техники укатило прочь, Иван Тимофеевич, тот самый егерь из кемчугской лесной дачи, друг Старцева, словно оправдываясь, сказал:

– Мир, сестра, большой, в нём потеряться не мудрено. Вышел на пенсию и решил вас проведать.

– Самое время, Иван, – заметил Мухас, – у нас твоя крестница, младшенькая, Тойна, себе мужика нашла, хотели свадьбу играть, да куда там, сам видишь, Тойна!

Девушка, видать, стесняясь своего уже хорошо выделяющегося живота, подошла к дяде и, осторожно обняв его, ткнулась лицом в рыжеватую, с проседью бороду.

– Ну что ж, родить – не водицы испить. – С этими словами Иван Тимофеевич достал пачку каких-то непонятных для стариков купюр и протянул Тоньке. Та ещё больше смутилась, а гость спросил:

– Жених твой где? Хотя какой он теперь жених, уже муж и отец. На кого загадала?

– Нам, Ваня, без разницы, чей бы бычок ни прыгал, а телёночек наш.

– Ясное дело – ваш, и где этот бычок?

– Да что мы у порога стоим, устроили гостю допрос с пристрастием, пошли в дом, теперь хоть комар и упал, а жигалки жалятся.

Дома Тойна, на удивление Ивана Тимофеевича, деньги мужу не отдала, а сунула матери, мужики же ещё раз крепко обнялись и стали пододвигаться к столу.

После, когда Сергей вышел, Иван Тимофеевич спросил свойственника:

– Чего зятёк такой нелюдимый? Больше молчит. Тонька вон какая болтушка.

– Да он память напрочь потерял, прибился к нам весь побитый, бессчётно дней по тайге плутал. Теперь уже поправился.

– Если памяти нет, значит, не совсем ещё в норму пришёл. Полечить бы надо, голову поправить.

– Где же в нашем углу лекаря такого взять?

– Голову ему я сам могу попробовать наладить и снадобьями нужными отпоить, не таких доходяг случалось выхаживать.

– Хорошо бы, коли помогёшь, братец, а то парень с виду справный, а в голове непорядок, опять же, не чужой он теперь.

– Ясное дело, не чужой, девке учиться надо, а вы в глухом углу просидели и девчонку возле себя нянькаете.

4

Иван Тимофеевич промучился с якобы Сергеем около месяца. Уже степь предгорий сбросила с себя весенний наряд, по низинам голубым цветом отцвёл ирис, по-сибирски – «пикулька». Мухас стал приносить из тайги вкусно пахнущую чесноком черемшу. Здесь её называли колбой. Витаминов в этой черемше был настоящий кладезь. Сене, мать Тойны, с недоверием и затаённой надеждой посматривала на лечебный процесс над зятем, но однажды, после очередного сеанса, муж дочери чётко и ясно выговорил:

– Сергей.

– Чего Сергей? – подпрыгнула Тонька.

– Сергеем меня звали.

Правда, начинающему обретать память молодому мужчине не очень-то и поверили. Посчитали, что привык к полученному наугад имени, вот и бластится ему, что Сергей, но, когда он ясно произнёс фамилию Лопухов, все удивились и обрадовались, только Иван Тимофеевич велел не торопиться, и когда новоявленный Сергей Лопухов, отдыхая на раннем покосе под навесом из берёзовых веток, вспомнил, что он ещё и студент, а учился в Красногорске, Тонька, которая уже вовсю готовилась стать матерью, спросила:

– Студент – это ладно, как дитё назовём?

– Не загадывай прежде времени. Ты сначала родь, а потом языком чеши, – оборвал её отец.

– Ладно, – ничуть не смутилась будущая мамаша, которая принесла им в жбане холодненького кваску, – пусть скажет, сколько будет семью восемь?

– Пятьдесят шесть, – отчеканил Сергей и вдруг засмеялся, обхватив жену за плечи. – Ты опять тяжести таскаешь?

– Ничего, пусть дитя закаляется, а то его ещё просто так и не вышибешь.

Сама