Рубль, которого не было. Очерки экономической истории России - Алексей Николаевич Волынец

сегодня именуем статусным потреблением. Об этом с тревогой говорилось ещё в 1786 году в записке генерал-прокурора Вяземского для Екатерины II: «Неоспоримо утверждать можно, что с учреждением банков для дворянства начала у нас чувствительным образом вкрадываться роскошь».

С последующими поколениями эта тенденция лишь усиливалась. К примеру, граф Алексей Иванович Мусин-Пушкин, президент Академии художеств и первооткрыватель знаменитого «Слова о полку Игореве», в 1811 году получил годовой доход в размере 17 600 рублей, из них более половины (9164 рубля) составили выплаты должников графа, а треть – займы самого графа у ростовщиков и в банках. Свыше 98 % этих денег граф потратил, как записано в дневниках, на «содержание Володеньки» и покупку комплекта мебели с фаянсовым сервизом.

«Володенька» был самым младшим сыном графа, и денег на любимого отпрыска Мусин-Пушкин не жалел. Поэтому уже в 1813 году, когда «Володенька» заканчивал Пажеский корпус в Петербурге, самое престижное учебное заведение той эпохи, расходы графа-отца на 40 % превысили доходы: «Володеньке» потребовались престижная «боровая» шуба (так в ту эпоху именовали модные и чрезвычайно дорогие шубы из меха добываемых на Русской Аляске каланов) и несколько дюжин шёлковых сорочек, на отделку которых кружева выписывались исключительно из Парижа.

«Володенька» в итоге стал декабристом и азартным карточным игроком, отсидел в Петропавловской крепости и был сослан на Кавказ, где умудрился не прерывать привычно роскошный и разгульный образ жизни. В итоге к 1850 году граф Владимир Мусин-Пушкин был должен разным банкам и частным лицам порядка 1,5 миллиона рублей.

«Я состою должен казне…»

Непропорционально высокие расходы на статусное потребление, обеспеченные не хозяйственными прибылями, а непомерными займами, это не исключение, но типичный дворянский образ жизни той эпохи. Так, князья Куракины ровно два века назад, к началу 20-х годов XIX века, из 600 тысяч рублей своих доходов половину тратили на уплату различных долгов и процентов по ним. Их современник граф Николай Шереметев – между прочим, не только царский камергер, но и директор Московского дворянского банка – за 1809 год имел огромный доход, более 1,85 миллиона рублей, но должен был уплатить долгов за тот год около миллиона. Из этого миллиона 675 тысяч приходилось на разные государственные кредитные учреждения, в том числе по старым займам во Вспомогательном банке.

Когда Пушкин завершал работу над «Евгением Онегиным», граф Дмитрий Шереметев (сын Николая Шереметева и крепостной актрисы) должен был ростовщикам и банкам 2,3 миллиона рублей. При этом самому Шереметеву разные лица по займам задолжали порядка 1,23 миллиона. Среди должников графа числились три княгини (Репнина, Волконская и Вяземская), князь Трубецкой и генерал-лейтенант Павел Голенищев-Кутузов, на тот момент губернатор столичного Петербурга. Спустя десятилетие, к 1840 году, задолженность Шереметева вырастет до фантастических 5 миллионов рублей, а два десятка аристократов иных фамилий будут должны ему 2 миллиона.

Кстати, сам Александр Пушкин тоже жил в кредит: готовясь к свадьбе с Натальей Гончаровой, в феврале 1833 года великий русский поэт заложил в московской Сохранной казне (одном из крупнейших госбанков той эпохи) принадлежавшую ему часть нижегородского имения Болдино с двумя сотнями крепостных душ, получив кредит в размере 38 тысяч рублей. Спустя три года долг Пушкина достигал уже 45 тысяч.

В ноябре 1836 года поэту даже пришлось обращаться к самому министру финансов. «Я состою должен казне 45 тысяч рублей, из коих 25 тысяч должны мною быть уплачены в течение пяти лет…» – писал поэт и предлагал вернуть долг в 25 тысяч передачей в казну Болдинского имения «в 220 душ». На тот момент по законодательству Российской империи кредиты в госбанках под залог крепостных душ можно было получать на срок до 37 лет, но максимально за одну душу давали кредит 70 рублей серебром, тогда как Пушкин желал расплатиться по сотне с лишним рублей за душу.

В том году на балансе московской Сохранной казны, крупнейшего банка Центральной России (именно у него в 1833 году занимал деньги Пушкин), значилось 459,4 миллиона рублей выданных кредитов. В основном это были кредиты именно дворянству под залог крепостных – таковых на балансе банка тогда числилось 1 997 240 душ. Поскольку при расчёте подобной «ипотеки» учитывались исключительно взрослые крестьяне мужского пола, то речь идёт примерно о 8–10 миллионах живых предметов залога.

В последующие годы кредитная задолженность дворянства только росла. Накануне отмены крепостного права, по официальным данным, только в государственных кредитных учреждениях в залоге находилось не менее 40 % всех дворянских имений. К 1859 году в обеспечение кредитов было заложено свыше 7,1 миллиона душ, или более 44 тысяч сёл и деревень с населением порядка 30 миллионов человек.

Глава 13. Фальшивки из чистого золота

В истории немало примеров, когда государства подделывали чужие деньги. Однако Россия и здесь оказалась уникальной страной: целый век в Петербурге чеканили поддельную монету из чистого золота высшей пробы.

Всё началось в 1769 году, когда Россия впервые готовила свой флот для войны в Средиземном море. Пришедшие с Балтики в тёплые воды Леванта корабли под русским флагом нанесли удар в тыл Османской империи. При этом часть средиземноморской эскадры сформировали прямо на месте: корабли покупали в Италии, а матросов и капитанов нанимали среди православных греков, недовольных турецким владычеством.

Успех был полный. Турки ждали русских с востока и севера, в степях и водах Причерноморья, а получили удар с запада и юга. Русский флот блокировал Дарданеллы, сжёг турецкую эскадру при Чесме и атаковал османские владения от египетской Александрии до ливанского Бейрута. Но и цена успеха оказалась высокой – четверть бюджета Российской империи.

Половину стоимости Средиземноморской экспедиции покрыли, взяв кредит у банкиров Амстердама. Это был первый иностранный заём в русской истории, брали его в золотых голландских дукатах: компактным золотом было куда проще расплачиваться за крупные покупки в виде боевых кораблей. Кроме того, Голландия уже тогда была богатой купеческой страной, с огромными колониями и мировой торговлей, её монеты хорошо знали и высоко ценили в Средиземноморье.

Этим и решили воспользоваться в Петербурге.

Уже к апрелю 1770 года из 11 пудов добытого на Алтае золота отчеканили 53 953 точных копии голландского дуката. «Особые деньги», как называла их сама Екатерина II, отправили Средиземноморской эскадре, чтобы использовать вперемешку с настоящими голландскими монетами. Сделанные в Петербурге фальшивки ничем не отличались от оригиналов, у некоторых партий золото было даже качественнее.

В отличие от русского рубля, «особыми деньгами» было удобнее и безопаснее расплачиваться с греческими подданными Османской империи, нанимая их в качестве матросов или разведчиков. Знакомую по внешнему виду монету охотно принимали во всех портах Средиземноморья, качество сомнений не вызывало. Не появлялись