За горами, за лесами - Александр Геннадьевич Турханов

Ким зажил в тайге. Здесь всё было ему знакомо и понятно. Было только странно находиться тут без хозяина, и когда, учуяв соболя, Ким загонял его на дерево и лаем призывал человека, он никак не мог привыкнуть, что на зов никто не идет, чтобы метким выстрелом снять зверя, никто не треплет по холке, благодаря за старания.

Скоро Ким стал забывать запах хозяина, привык находиться в тайге без него. Другой запах – оставленного дома – звал его, был постоянно рядом, только пес не спешил возвращаться, ведь хозяина там по-прежнему не было.

А сегодня утром Ким вдруг почувствовал присутствие человека. Нет, не своего, другого. Пока еще очень далекий, слабый, этот новый запах отчетливо звал к себе. Было в нем много страха и отчаяния, и пес, повинуясь инстинкту, пошел на него.

С таким запахом – страха, тоски, отчаяния – он уже сталкивался. Если бы Ким был человеком, он бы вспомнил, при каких обстоятельствах. Но Ким был зверем и сейчас просто спешил на помощь, как кинулся однажды к хозяину, попавшему в беду.

В тот день крутил тайгу ураган. Они возвращались с промысла. Избушка была уже совсем рядом, и Ким убежал далеко вперед, чувствуя ее тепло и уют. Но вдруг человек, который шел за ним, пропал – сорвался с косогора и сломал лодыжку. Пес еле нашел дорогу к нему в той ветряной кутерьме, что рвала вокруг все запахи и звуки – а все-таки запах страха и боли оказался сильнее ураганного ветра. Хозяин кинул собаке лямку рюкзака, Ким ухватил ее зубами, потянул… Очень медленно, ползком, волоком им удалось добраться до избушки, где была рация. Когда ураган ушел, приехали люди и увезли их в поселок.

Вот и сейчас Ким шел на зов о помощи, который исходил от человека. А приблизившись, остановился, уловив не только запах страха, но и того враждебного двора, где ему пришлось грызть веревку, чтобы освободиться. Этот запах заставил насторожиться, не подходить. Однако убегать Ким не стал, а следовал за человеком на расстоянии, иногда приближаясь настолько, что видел его, – пока человек не упал без сил на вершине скалы, лишь на короткое время осветившись радостью. Но даже этот сильный и мощный запах радости скоро стал ослабевать. Он гас, как гаснет день, и взамен ничего в человеке не разгоралось. Тогда Ким вышел на вершину и попытался расшевелить человека, дать ему понять, что он не один и пес его не бросит. Он лизал ему лицо, толкал головой в бок – человек не реагировал.

Ким лег рядом, прижимаясь к человеку, пытаясь согреть своим телом. Он уловил дальнее присутствие людей, поднял голову, подождал немного, надеясь, что люди идут сюда. Но нет, они уходили от скалы в сторону. Тогда Ким вскочил, лизнул человека в лицо раз и другой, давая понять, чтобы держался, и побежал их догонять.

– Пап! – в испуге крикнула Санька, увидев, как на край поляны, которую они пересекали, выскочил пес и стал их громко облаивать.

Амур рванулся навстречу, залаял в ответ, только короткий поводок не пустил.

Дядя Володя скинул с плеча ружье, но целиться уже не стал. Он узнал собаку.

– Ким! – обрадовался он. – Это же Ким! Ах ты, бродяга! Иди сюда, Ким!

Но пес вел себя странно: он не подходил, а истошно лаял в отдалении, припадая на передние лапы и вертя хвостом.

– Он же зовет нас! – крикнула Санька. – Папа, он зовет! – И она пошла к собаке. За ней – Женька, отец, другие люди, что были в группе.

Видя, что его поняли и следуют за ним, Ким припустил что есть духу туда, где на вершине скалы угасал человек.

Глава двадцать первая

В больнице Лёшка пролежал три дня. Ничего страшного с его организмом за время блужданий не произошло – общая астенизация да «болезненный, но не злой», как сказала врач Анна Петровна, ушиб колена.

– Но это дело поправимое, – добавила она, выдав Лёшке мазь от ушибов. – Покой, сон, хорошее питание – и всё пройдет.

Действительно, уже через сутки крепкого сна Лёшка чувствовал себя вполне здоровым. Только лицо еще было припухшим от укусов, но отек быстро спадал. Нога тоже болела меньше: мазь была хоть и вонючая, похуже бабушкиного дегтя, но помогала отлично.

– Как на собаке! – посмеивался отец.

Они сейчас лежали в одной палате колотовской больницы. Отца вывезли туда на вертолете на следующий день по возвращении в Ушаковку. Здесь, в больнице, отцу стало намного лучше. Его прокололи и прокапали и вернули ему подвижность. Но всё равно требовалась довольно долгая реабилитация.

Когда Лёшка выспался и пришел в себя, отец сразу потребовал, чтобы он позвонил матери и всё рассказал.

– Я не звонил, пока тебя искали… Даже телефон вырубил. Но она сама пыталась нам дозвониться, пропущенные вызовы от нее есть, – сказал он. – Так что давай рапортуй об успехах.

Лёшка запротестовал. Он понимал, чем этот разговор закончится, если он расскажет правду: мама завтра же будет здесь, послезавтра его вернут в Москву и больше уж точно никогда и никуда одного не отпустят.

– Буду как привязанный к ней, пап! – горячился Лёшка. – Она же из дома не выпустит! Будет в школу провожать, а потом встречать. За ручку! Надо мной все ржать будут!

Он, конечно, преувеличивал: не стала бы мама водить его везде за ручку. Но то, что она прилетит, перепугавшись, чтобы немедленно забрать его с собой, – в этом он не сомневался. А это значит, уже через несколько дней его здесь не будет! Этого Лёшка очень не хотел. На то была причина, в которой не то что отцу – себе самому он не хотел признаваться.

– Да и вообще… Когда тебя выпишут, мы хоть на охоту с тобой сходим или на рыбалку! – горячился Лёшка. – Мы же не пообщались совсем! И Кима хочу увидеть. Он же меня спас… И бабушку!

– Бабушку? – Отец посмотрел насмешливо… Или показалось? – Ладно… Сам решай, говорить матери или нет. Не маленький. Только всё равно позвони. – И он протянул ему свой старый немодный телефон.

Лёшка набрал номер. Они поболтали сначала о том о сем, потом он попросил заблокировать «симку», соврав, что утопил мобилу в реке.

– Бывает… – вздохнула мама. – С тобой точно всё нормально? Я волновалась что-то. Несколько раз пыталась до вас дозвониться, но вы были