За горами, за лесами - Александр Геннадьевич Турханов

гроза и мелькали оранжевые сполохи, но здесь лес был удивительно тих, только шелестел вокруг дождь. Впрочем, Лёшке всё равно казалось, что кто-то ходит в темноте за деревьями, смотрит на него, дышит. Даже сил обрадоваться, что гроза прошла стороной, не было. Он покрутил руками, посгибал и поразгибал ноги, растер грудь, плечи – но это помогало мало, становилось всё холоднее.

«Будь что будет», – решил он и опять спустился на землю. Постоял, чутко прислушиваясь, поразмялся, побегал на месте, высоко поднимая колени, пока немного не согрелся. Опять полез на ветку, думая о том, что сидеть на дереве – это полная ерунда и спасти его такая ночевка может разве что от волков. Вроде бы только они по деревьям лазать не умеют. А все другие звери – медведи, рыси, тигры – лазают по деревьям вполне ловко, сколько раз по телику видел.

Так он и скакал туда-сюда до самого рассвета: едва разогреется на земле и опять забирается на ветку – на дереве было всё же спокойнее. Вот только за всю ночь ни минуты поспать не удалось.

Вырубился уже утром, когда высветилось небо, деревья выступили из мрака, дальняя гроза совсем ушла, дождь наконец-то перестал и на все лады заголосили птицы. Почему-то именно птичье щебетание его успокоило – они так привычно пели, будто в деревне под Владимиром. Спал долго, явно не один час. Проснулся внезапно, будто кто-то в бок толкнул, и сразу услышал (или показалось?.. нет, не показалось!), что где-то далеко пролетел вертолет – звук появился на миг и пропал. Лёшка замер, боясь пошевелиться. Потом медленно спустился на землю, прислушался. И ура! Звук повторился. Он нарастал, приближался – уже слышен был свист работающих лопастей, рассекающих воздух.

– Эй! – заорал Лёшка, забыв, что стоит под густой кроной и что с вертолета его точно сейчас не увидят. – Э-э-э-эй! Я здесь! Стойте! Я здесь! Э-э-э-й! – и чуть не присел, так близко прошел вертолет над верхушками деревьев, можно было даже различить заклепки на днище.

Но вертолет скользнул мимо и пропал. Лёшка бросился за ним, задирая голову, падая, расшибая коленки, но опять вскакивал и всё бежал, бежал вверх по склону за быстро удаляющимся спасительным звуком. Как назло, деревья всё не кончались, а сделались даже гуще, и никакой полянки, ни проплешины, где можно было бы выскочить на видное место. А ведь они искали его! Наверняка этот вертолет был не просто так! И хоть звук давно пропал, Лёшка упрямо поднимался, пока не оказался на вершине сопки. Здесь, выбрав дерево повыше, полез на него. Хоть и кружилась голова, и мутило от усталости, он взобрался на самую верхотуру, посмотрел в ту сторону, куда улетел вертолет, и обрадовался, увидев его еще раз – едва заметной точкой, матово поблескивающей в небе. Он летел над далеким, но приметным утесом без единого дерева на вершине – утес выступал над сопками, будто скалистый остров посреди зеленого океана. Вертолет скрылся за горизонтом, но Лёшка теперь знал направление, куда идти! Ничего, что далеко! Время от времени он будет так же забираться на деревья и сверять путь. Он спустился – и застонал, вспомнив, что впопыхах бросил вещи там, где ночевал.

– Лузер! – обругал себя Лёшка и кинулся вниз по сопке. Но нашел вещи не скоро, а проплутав еще добрый час, пока, уже отчаявшись, не наткнулся на них случайно. Надев рюкзак, вновь полез на сопку, нашел дерево, откуда увидел утёс, и шел в том направлении до самого вечера, боясь остановиться даже на миг, словно хотел догнать вертолет.

Голод сделался нестерпимым. Лёшка машинально смотрел под ноги, пытался подбирать какие-то шишки, но все они были пустые, подгнившие, черные от времени и дождя. Забрел в малинник, но там еще не было даже завязи: рано. Вспомнив, как в детстве лазали на лиственницу за «кисличкой», обрадовался, набрал целую охапку лиственничных веток и жевал, жевал щекотные зеленые иголки сосредоточенно, пока не свело рот. Отпивал из термоса по глоточку и жалел, что дождь перестал: набрать воды сделалось негде.

Шел, шел, устал совсем, хотя казалось, что сильнее устать уже невозможно, а утес почти не приближался, как заколдованный.

И только когда опять полезли на сопки тучи, цепляясь за верхушки деревьев, когда дохнул влажный ветер, обещая скорый дождь, он понял свою ошибку: надо было не идти весь день вслед улетевшему вертолету, а найти сопку, где не росли бы густо деревья, а лучше совсем голую вершину, там просушить спички, развести большой костер – и тогда бы с вертолета увидели огонь и пришли бы на помощь.

Поняв это, Лёшка из последних сил побрел к вершине. Но, поднявшись, увидел густые заросли – ни полянки, ни просвета между деревьями. Живот начинал болеть. От лиственницы, наверное, а может, просто от голода.

Вдруг он остановился, зажал нос пальцами, задышал ртом, почувствовав неприятный запах – будто канализацию прорвало. Лёшка раздвинул кустарник, сделал несколько шагов вперед – и отшатнулся. Прямо перед ним под деревом торчали из обрывков перегнившей шерсти мощные обглоданные ребра, голый череп таращился пустыми глазницами, и в них ползали мухи.

Лёшка попятился, повернулся, быстро пошел прочь. Его едва не стошнило, и, отойдя в сторонку, он долго отплевывался зеленой лиственничной слюной и переводил дыхание. Живот разболелся сильнее, и Лёшка решил, что теперь будет только пить, чем тянуть в рот что попало, – и тут же ему представился огромный желтый бигмак с двумя сочащимися котлетами и бахромой салата по ободку. Тьфу! Он взобрался на соседнюю сопку, которая снизу казалась менее заросшей, но и там нашел только едва проходимые заросли.

Вновь, словно подкрадываясь, стал накрапывать дождь. Лёшка допил воду, вкопал термос. И это всё, на что его сейчас хватило. Силы разом оставили его. Он сел, потом повалился на бок согнувшись, прижав колени к подбородку. Вспомнил жуткий оскал мертвой головы. Но даже испугаться толком или испытать брезгливость он уже не мог – так сильно устал. Он задремал, но холод не пустил уснуть надолго.

Ближе к ночи дождь притих, потом прекратился совсем. Лёшка заставил себя подняться и побрел в темноте, стараясь придерживаться того направления, по которому улетел вертолет, хлюпая раскисшими кроссовками, оставляя за собой в траве темную полоску следов. Быстро темнело. Темнота, казалось, исходила от самой земли – уже почти неразличима была трава и основания деревьев, но чем выше к небу, тем светлее оставались стволы. С каждой минутой тьма заползала по ним, поднималась все выше, медленно гася макушки деревьев, а навстречу