За горами, за лесами - Александр Геннадьевич Турханов

Приснилась мама, которая гладила его по щеке и шептала: «Вставай, в школу опоздаешь». Снился отец. Он присел на край Лёшкиной кровати и начал: «Расскажу тебе сказку. За горами, за лесами, у чистой таежной речки стояла избушка. В той избушке жил охотник со своим верным псом… Дальше сам придумывай…» – «Ну, пап, – расстроился Лёшка во сне, – так нечестно! Начал, так и рассказывай». Но отец поднялся, пошел из комнаты, на пороге обернулся. Только это уже не отец был, а Котелок. Он подмигнул, сказал: «Жизнь полна сюрпризов, мой дорогой друг». – «Вау!» – Лёшка услышал совсем рядом голос Рены, но саму ее не увидел, сколько ни озирался. Он был в комнате один. Понемногу светлело вокруг, свет шел от окна, которое Лёшка раньше не заметил, за стеклом стояли Санька с Женькой и смотрели на него. Санька что-то сказала брату, но слов было не разобрать. «Сейчас открою! – крикнул им Лёшка. – А то вас не слышно!» Он поднялся с кровати, но, когда шагнул к окну, никого уже не было. Лёшка распахнул створки, через подоконник выбрался из комнаты и оказался на полянке. И тут проснулся.

«Ничего себе, реальный какой сон!» – думал Лёшка, доставая из волос спичку. Волосы были еще влажные, и спичка не высохла. Он запустил в волосы пятерню и стал их ерошить. Спички посыпались в траву. Чёрт!

Надо было ждать: когда подсохнут волосы, спички, когда рассеется туман. Потом он разведет костер, обсушится, а когда туман поднимется высоко и исчезнет совсем, можно будет залезть на дерево, чтобы опять увидеть утес и понять, в какую сторону идти. Но это всё потом, а пока так было хорошо просто сидеть, смотреть на сосны, траву и небо, слушать далекий перестук дятла и плыть в тумане, как в облаке, будто не на земле вовсе, а в небе.

Лёшка снова задремал, тишина убаюкивала его. Видимо, спал недолго – когда открыл глаза, туман еще висел вокруг, но уже были видны, хоть и смутно, верхушки сосен. Лёшка выбрал дерево, у которого ветки были потолще и попрочнее, опять полез вверх. Хотелось заранее знать, куда идти, когда уже будет костер, тепло, когда наберется сил. Но поднявшись, от слабости и боли в ноге чуть не сорвавшись раза два, как ни глядел по сторонам, утеса не увидел.

Лёшка медленно спустился. Ноги и руки совсем не слушались от холода. Опять сел, закрыл глаза. К своему удивлению, никакого отчаяния не почувствовал, а только пустоту внутри и оцепенение. А еще холод замерзшего стекла: будто все его органы – сердце, печень, почки, легкие – вдруг остекленели. Он это ощутил еще на дереве, когда не увидел своего ориентира. Он и спускался на землю медленно не столько потому, что тело плохо слушалось, а потому что уже тогда почувствовал эту стеклянную изморозь внутри.

– Теперь точно всё, – тихо сказал Лёшка. – Я не знаю, куда идти. И я не выберусь.

Он с трудом поднялся, постоял немного, растирая коленку и глядя на сложенные для костра ветки, мыском кроссовки чуть дотронулся до шалашика, и тот сразу рассыпался. Лёшка всхлипнул, повернулся и, волоча за одну лямку рюкзак, заковылял с полянки.

Глава восемнадцатая

Как-то Ромка объяснял Лёшке теорию одноэлектронной вселенной Ричарда Фейнмана. Ромка серьезно занимался физикой и собирался после школы поступать в Бауманку. Объясняя теорию, он рисовал в тетрадке кривые красными и синими чернилами. Лёшка в физике и математике был слаб, из объяснения понял лишь, что каким-то образом один электрон может находиться попеременно в разных точках пространства. И это, пожалуй, всё, что он понял.

Теперь он и сам будто превратился в такой электрон, и его сознание находилось попеременно в разных точках пространства.

Одно его «Я» брело наугад по тайге, не думая совсем ни о чем, а лишь следило за тем, чтобы не споткнуться и не упасть. Другое «Я» испытывало ужас от того, что с ним происходит. Третье вспоминало Москву, одноклассников, разные смешные истории, которые происходили с ними. Четвертое мечтало, будто всё это приключение уже закончилось, что Лёшка в Ушаковке, напившись и наевшись до отвала, заваливается спать и в комнате вкусно пахнет травами. Пятое представляло весь путь, который он уже проделал по тайге, попутно вспоминая увиденное: зайца, бе́лок, голые кости большого зверя, дупло, где ночевал в первую ночь, подъемы и спуски и те далекие дали, в которые всматривался, сидя на дереве. Еще одно «Я» вспоминало мать, отца, бабушку, стариков под Владимиром и просило у них прощения за причиненное горе – эта часть сознания словно уже находилась в будущем в тот момент, когда мать узнаёт о его гибели. Лёшка видел глаза матери – было жутко в них смотреть, и он старался поскорее выйти из того пространства, в которое это «Я» погружалось, потому что сразу накатывала душная липкая тоска и она изматывала больше всего, уничтожая последние силы. Но было еще одно «Я», которое безоговорочно верило, что всё закончится благополучно, – оно включалось в тот момент, когда Лёшка думал о Саньке. Почему так, он не понимал, ведь между ними, как уродливый шрам, висела канатка, мысли о которой совсем недавно вызывали чувство едкого стыда; но нет, канатка забылась, словно и не было, а помнилась только Санькина улыбка, взгляд, дерзкий, но и веселый, и ласковый, и как она смотрит на Лёшку, и ее голос.

В таком раздерганном сознании он провел в тайге четвертый день, бредя машинально, лишь бы идти. Днем вдруг набрел на целый муравьиный город. Муравейников, огромных, почти Лёшке по пояс, было пять, и возведены они были среди сосен, на небольшом расстоянии друг от друга. Лёшка присел рядом с одним из них, ткнул туда травинкой, чтобы потом попробовать муравьиный сок, как делал в лесу под Владимиром. Но здесь этот номер не прошел: по травинке сразу поползли муравьи, облепив в один миг ее всю, ловко перебираясь с нее на Лёшкину руку. Он вскочил, почувствовав болезненные укусы в шею, в лицо, на руках и даже на груди под курткой. Пришлось поскорее ретироваться, и потом еще долго он стряхивал с себя таежных рассерженных воинов, свирепо защищавших свой город от чужака. Но скоро он забыл про муравьев. Опять брел медленно, еле переставляя ноги, путаясь в