Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

трудовые соглашения! И призываю, даже не призываю, а требую немедленно всем и повсеместно приступить к работам! Если завтра не заработают шахты, будем рабочих выдворять из казарм! Нам бездельники не нужны! У меня всё!

Теппан демонстративно покинул трибуну, обошёл стол президиума и направился к выходу.

– Ты посмотри строгий какой! Испугались! Да прямо как генерал! – бросили насмешки несколько голосов в след Теппану.

Со злобой хлопнув дверью, Теппан вышел из Народного дома. Он в очередной раз оказался в таком оскорблённом и униженном для него положении, когда рабочие вот так открыто, в лицо и не боясь его, самого помощника главноуправляющего, высказывали не только смелые возражения, но и огласили издевательские колкости. Это Теппана возмущало и коробило.

– Товарищи! Мы разработали, как и обещали, инструкции для старост и рабочих. Нужно их получить и действовать в соответствии изложенным пунктам. На забастовках просим соблюдать дисциплину и во всём согласованность. Сами видите, каково отношение администрации к нам и от них можно ждать любых провокаций, – продолжал Баташев. – Есть предложение направить телеграммы в Государственную думу и в центральные газеты. С тем, чтобы общественность знала о происходящем у нас, что власти вместо расследования обстоятельств нарушения трудовых контрактов и непринятием мер, пытаются свою вину переложить на рабочих, при этом совершенно не хотят изучить и принять наши справедливые и законные жалобы. Учитывая, раз к забастовке не сегодня завтра подключатся и прииски Средней и Дальней тайги, то в резолюции нашего собрания подпишемся от имени всех приисков, а это восемь тысяч человек!

– Вот это цифра, вот это размах! Послать! Обязательно послать! Правильно, Баташев! Поддерживаем! Раз пошла такая свалка, сообща извещать надобно!

Расходился народ в весьма возбуждённом настроении. Все как один негодовали от высказываний Теппана, в каждом человеке кипело недовольство, что они не услышаны и отвергнута их выстраданная боль. Одним словом, забастовка набирала обороты, и остановить её уже было делом безнадёжным. Все желали неуклонного принятия требований. И только их выполнение могло погасить повсеместную волну возмущений и негодований, переполнявшие души рабочих.

До середины марта почти ничего не изменилось. Прииски стояли. На шахтах водоотливы работали под неусыпным присмотром горняков, всюду поддерживался порядок, все рабочие ждали, когда же наконец прозреют власти и разрешится конфликт.

Кто знает, сколько бы это ещё длилось, но в середине марта вернулся из далёкого Петербурга окружной инженер Тульчинский, а вместе с ним прибыл из Иркутска и прокурор Преображенский.

Прибыл в Бодайбо и помощник начальника Иркутского жандармского управления ротмистр Трещенков. А вместе с ним и воинская команда в количестве шестидесяти пяти человек.

На Надеждинском они появились через шесть дней. А забегая наперёд, сразу закрутилась и карусель переговоров с забастовщиками, активизировались переговоры властей с Иркутской губернией и правлением «Лензото».

Сейчас же Теппан с особой тщательностью готовился к встрече гостей. Если для воинской команды приготовили отдельную казарму, то для Преображенского и Трещенкова подготовили дом с комнатами и гостиной, с внутренним их убранством из ковров и всякой имеющейся на прииске роскошью, дом блистал чистотой и уютом.

Каждый раз Теппан готовил сей гостиный дом, когда ожидал к началу навигации прибытия Белозёрова. Всё здесь в надлежащем виде содержалось и до отъезда Белозёрова в постоянном убранстве, с изысканной мебелью и безупречным питанием до тех пор, пока Белозёров не покидал Ленские промыслы с приходом сибирских морозов. Не менее важным делом посчитал Теппан к приезду комиссии распорядиться приготовить отменную баню. Повышенное внимание к гостям – это уже половина дела и чрезмерное внимание к таким чрезвычайным персонам делу не повредит, так считал Теппан и посему бане придавал особое значение.

Баня при гостином доме выглядела куда привлекательней и солидней, нежели имевшаяся для служащих прииска, а уж про общую баню для рабочих и говорить не следует.

В помещении бани всё предусмотрено со знанием дела, и интерьер выполнен со вкусом. Уютный предбанник со столом и лавками, раздевалкой, мойкой и парилкой. Стены и потолки парилки обшиты строганой осиной, остальные помещения из сосны. В мойке стояла большая лохань, наполненная холодной водой. С большим удовольствием ею пользовались посетители, распарившиеся в парилке под воздействием силы пара и душистого веника. Много раз окунался с головой Белозёров в эту лохань, посещая баню. Баня была постоянным и обязательным атрибутом его времяпровождений. Бывало, здесь гостями исполнялись и безнравственные прихоти.

Уж сильно надеялся Теппан, что прибывшие никак не откажутся с дальней дороги окунуться в помывку, снять с себя усталость, да и дела решать баня будет подспорьем, есть что с гостями обсуждать. А обсуждать было что, и Теппан рассчитывал: баня для решения проблем с забастовкой, это тот случай и как раз то место, где гости расслабятся и со снисхождением отнесутся к администрации промыслов, более сблизятся в непринуждённой обстановке и утвердятся против рабочих, парализовавших работу приисков.

Так и произошло. Никто из гостей не отказался от предложения. Даже Тульчинский не поехал с дороги в свою резиденцию на Успенский прииск, остался воспользоваться банькой. Все единодушно выразили желание попариться, смыть усталость, приобрести бодрость и силы перед предстоящей большой и, как все понимали, весьма нервозной заботой.

– О, смотрю дельная постройка! Ух, люблю русские бани! Люблю париться особливо, когда тело просит! – в предвкушении окунуться в банную атмосферу воскликнул Трещенков.

Он стал спешно скидывать в предбаннике с себя одежду, хотелось первому войти в парилку и испытать жар.

– Кто ж бани не любит. Бани не только гигиеной славятся, главное, здоровьице укрепляют, – подтвердил Тульчинский.

– Как в народе говорят: в здоровом теле – здоровый дух, а стало быть, дух-то этот, несомненно, приводит к гармонии ум и тело, – согласился Преображенский.

В мойке тепло, в парилке же камни были нагреты так, что жар шёл от них, словно от раскалённых углей в кузне.

– Вот это я понимаю-с, вот это жар! – воскликнул Трещенков, войдя с веником в парилку. – Сейчас мы накинем полковшика, прогреем свои поверхности, – Трещенков плеснул воду на каменку из ковша, и сухой пар с шипением выкатился горячим клубом, охватив всю парилку. – Ух ты! У-ух! Чудеса-а!

В парилку вошёл Теппан, взглянув на рыжеватого упитанного с виду ротмистра, обратился к нему:

– Ну как, Николай Викторович, освоились?

– Прекрасно! Просто замечательно! Я бы даже с молодухой какой мог здесь попариться. Кстати, бабы-то здесь есть у вас покладистые?

– Какие вам бабы, господин ротмистр, вы для начала забастовщиков, голубчик, угомоните.

– Угомоним, непременно-с угомоним ваших работяг. Они наверняка что бабы, один раз хорошо осадить и сразу в коленьях согнутся.

– Не скажите, народ здесь упёртый, не так всё просто, как вам