Тайное книжное общество - Маделин Мартин

Роза хихикнула:

– Она правда несносная.

– А что если… – замолк в размышлении муж. – Давай ты будешь делать все, что тебе хочется дома, когда мы одни? – Пальцы Теодора скользнули по руке жены, подушечка указательного пальца закружила на ее костяшках. Словно он тоже не мог заставить себя не прикасаться к ней. – В присутствии Байрона ты, конечно, будешь вести себя по-другому, чтобы он не выговаривал потом ни тебе, ни мне. А в другое время делай что тебе заблагорассудится, говори то, что хочешь и… читай все, что тебе пожелается.

По телу девушки теплой волной пробежала радость:

– Мне бы очень этого хотелось!

– Мне тоже, – улыбнулся Теодор, и Роза сердцем ощутила искренний отклик мужа – бальзам на рану, нанесенную ей ранее страхом по поводу его неверности.

Их дитя в ее утробе затрепетало. «Может быть, ребенок узнал голос отца?» – подумалось ей.

Теперь, когда все их проблемы разрешились, следовало сказать о нем Теодору. Да только муж опять привлек ее к себе с тихим, ласковым бормотанием – обещанием интимной близости, исполнения которого ей уже не терпелось дождаться.

А сказать о ребенке можно было и позже: когда она убедилась бы в том, что посуленная мужем свобода – не пустые слова.

Розе надо было в этом удостовериться. Потому что… как не претило ей в этом признаться, но она уже не являлась той простодушной и легковерной девушкой, какой была прежде.

Глава двадцать седьмая

Миссис Элеонора Кларк

«Нет».

Как будто Элеонора была не взрослой женщиной, а ребенком, попросившим разрешения сходить на ярмарку или к подруге.

Она поднялась по величественной лестнице; хотя мышцы жгло так, что ей хотелось взбежать, взлететь наверх по ступенькам. Дать ярости, бушевавшей внутри, выплеснуться наружу.

Или закричать.

Она готова была схватить и сжать перила так, чтобы проклятый мрамор растрескался и раскрошился. И кричать, кричать, кричать – до тех пор, пока она бы не очистилась от своего гнева.

Если такое вообще было возможно.

Элеонора слишком долго находилась в ловушке этого брака – этой жизни. Слишком долго оставалась послушной и покорной, несмотря на жестокое обращение, была доброй и всепрощающей, невзирая на бессердечие мужа и хранила ему преданность, несмотря на его вопиющую неверность. Не то чтобы ее сильно задевали мужнины измены. Нет. Но нарушение им брачной клятвы стало еще одной «гирей», брошенной на неуравновешенные весы – меру обязанностей и прав мужчин и женщин.

А таких «гирь» в виде дискриминационных правил, никогда не применявшихся к мужчинам, оказалось чересчур много. И каждая из них теперь придавливала своим гнетом плечи Элеоноры с каждой новой ступенькой наверх.

Выйдя замуж, женщина оказывалась собственностью супруга. И при этом до брака все твердили ей, убеждали ее, что она должна мечтать о том, чтобы стать чьей-то женой. Более того, она должна была пойти под венец и лечь на брачное ложе совершенно невинной, а потом постоянно – всегда! – быть готовой ублажать супруга и никогда не говорить ему «Нет». Она должна была поддерживать свою красоту, хотя ее критиковали и бранили за расходы, а порой и унижали за «тщеславие» – флакончики и баночки со средствами для сохранения красоты, которых якобы скопилось с избытком на ее туалетном столике. Ей в обязанность вменялось выносить и родить ребенка, после чего ограничивали время ее общения с ним из опасения, что отпрыск вырастет изнеженным, мягким и добрым.

То, что доставляло Элеоноре радость и удовольствие, незамедлительно пресекал на корню Сесил, хотя себе он позволял все, что могло взбрести ему в голову.

«Нет».

Этот односложный ответ на просьбу женщины разрешить ей съездить на одну ночь в Роузвуд леди Даксбери, резонировал в ее сознании с ожесточенным упорством. Муж даже не отвел взгляда от документа, который читал, когда она обратилась к нему.

Щеки Элеоноры пылали жаром, пока та шагала по коридору к своей комнате; юбка голубого платья хлестала по лодыжкам. Сегодня пастельный оттенок не оказал на нее успокаивающего воздействия.

Она ворвалась в свою спальню с таким неистовством, что служанка, вздрогнув, тихо вскрикнула.

– Я хотела бы надеть к ужину гранатовое шелковое платье, – заявила Элеонора тоном, не допускающим дальнейшего обсуждения.

Леди Лавиния однажды пересказала им книгу о древних культурах. И Элеонора запомнила, что спартанцы надевали поверх доспехов алые плащи перед сражением. Красный – цвет храбрости. Ей надо было приготовиться к войне. Она наденет гранатовое, а не белое платье!

– А как же… – все же попыталась возразить, но тут же осеклась служанка, устремив глаза на кровать.

Элеонора проследила за взглядом девушки, и у нее все сжалось внутри. На бархатном покрывале уже лежало выбранное Сесилом платье. Женщина замерла в двух решительных шагах от наряда.

Изысканный, нежнейший белый шелк был оторочен туманным, тонким как паутинка тюлем. Сесил, вне всякого сомнения, хотел, чтобы ее наряд олицетворял чистоту и верность. Но у Элеоноры он проассоциировался с белым флагом, реющим над полем битвы. С капитуляцией.

У нее вырвался вздох:

– Я надену красное платье.

Служанка не сдвинулась с места; на ее лице отобразился страх: она уже представила, чем аукнется Элеоноре вызов, брошенный мужу.

– Но моя госпожа…

– Я надену красное платье, – твердо повторила та.

Этим вечером она не собиралась капитулировать. Она настроилась дать отпор.

Глаза Сесила сузились, когда Элеонора вошла в столовую залу:

– Что случилось с белым платьем?

– Я еще и это ни разу не надевала. – Она прошла к своему месту с горделиво выпрямленной спиной и расправленными плечами, продемонстрировав непривычную для нее уверенность в себе. Женщина в таком платье способна изменить мир! – Ты заказал его для меня еще несколько месяцев назад, если помнишь.

Это была ложь. Но Элеонора так часто оставалась для мужа на втором плане, что даже не сомневалась: он не помнил, что делал и говорил ей. И сейчас она воспользовалась «забывчивостью» Сесила в своих интересах.

– Ах да, – кивнул мужчина; его челюсти задрожали. – Долго же ты не надевала его.

– Платье прекрасное, – искренне сказала Элеонора.

Платье, конечно же, было прекрасным; ведь это она заказала его, выбрав ткань и фасон!

Обычно от того взгляда, которым смерил ее Сесил, у Элеоноры по коже пробегала дрожь. Но сегодня она вздернула подбородок – воительница, не устрашившаяся врага.

Мужчина что-то проворчал. Это могло быть как одобрение, так и признак его раздражения.

Слуги поднесли суп