Сибирский приключенческий роман 3 - Виталий Галияскарович Гадиятов

Пономарев кивнул, но попросил:

— Продолжайте! Все, что вы говорите, вертелось у нас, как отрывки соображений. А у вас — стройная концепция!

— Создание какого-то первого ядра, а точнее, его возникновение, — продолжил Гридин с воодушевлением, — я бы все-таки, как и с этим пресловутым родом, связал с эпохой Крестовых походов. Ведь туда, в эти походы, отправлялись те самые «крестоносцы», которых дома-то и не ждал никто. Ну, может быть, за небольшим исключением.

Он увидел удивление на лице Урванцева и воскликнул:

— Так ведь основа того миропорядка — феод. А феод — это неделимая собственность, совершенно четкая и неизменная система. И если у феодала, например, двое сыновей, то феод после отца станет собственностью старшего сына, а младший всю жизнь будет находиться у него в полной зависимости. И если даже старший брат умрет, то его наследником по закону будет его сын, а не его младший брат. Так что в Крестовые походы двинулись не только те, кто жаждал освободить Гроб Господень, а те, кого не устраивал существующий порядок. Укрепиться на Ближнем Востоке крестоносцы не смогли, и пришлось им в массе своей возвращаться, откуда пришли. То есть в подчиненное положение к старшему брату, а то и вовсе — к племяннику.

— И тогда они… — подтолкнул Пономарев.

— И тогда, возможно, им и пришла в голову мысль об изменении существующего порядка, — вывел Гридин.

— Ну, хорошо, предположим, — заговорил Урванцев. — Школьный курс истории я вроде помню, и феодализм закончился уже давно. И тогда — смысл?

— Любая система имеет тенденцию к саморазвитию, — будто размышлял вслух Гридин. — Если система смогла повлиять на этот мир и изменить его, то зачем ее разрушать? Ведь понятно, что всех тех, кто систему создавал, поддерживал, развивал и использовал, невозможно было удовлетворить сразу и полностью, согласны?

Урванцев кивнул.

— Кто-то получил все, что хотел, а кто-то счел себя обделенным. Ну, мне ли вам, взрослому человеку, это объяснять?

Урванцев уклончиво повел плечами.

— Глеб Станиславович, вам приходилось слышать легенду о «семьях, управляющих миром»? — усмехнулся Гридин.

— Приходилось, — будто стесняясь, подтвердил Урванцев.

— И вы слышали одну-единственную цифру, когда говорили о численности этих «семей»?

Урванцев усмехнулся:

— Думаете, врут?

— А вы как думаете? И, учтите, тут, — он обвел рукой по сторонам, — тут все только начинается. Поверьте, что идея «сибирского сепаратизма» тут звучала не случайно.

— Марат, а ты как считаешь? — обратился Урванцев к Пономареву.

Тот задумался над ответом, когда раздался голос:

— Товарищ полковник… Тут, кажется, что-то нашли…

Подошедший боец указывал рукой в сторону дома.

По дороге пояснял:

— Ход обнаружили. Открывать не стали, раз одни двери были пристреляны на того, кто их открывает, то и тут… мало ли что…

— Правильно, — кивнул Урванцев. — Сапер осматривает.

— Так точно!

— Ну, и ладушки, — продолжал он на ходу, но боец придержал за рукав:

— Погодите, товарищ полковник, пока отмашку дадут… Что там все в порядке.

Урванцев кивнул:

— Ясно, — и обратился к Гридину и Пономареву, — Давайте ждать.

И, когда вновь появившийся боец доложил «Все в порядке», спросил:

— Павел Алексеевич, вы с нами?

Гридин усмехнулся:

— Да, вас оставь одних-то…

Михаил Ханин

Сокровища горы Монастырь

Все персонажи являются вымышленными,

любое совпадение с реально живущими

или жившими людьми случайно

Художник Макс Олин

© Ханин М.И., 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

Предисловие

Семнадцать лет назад я, тогда еще молодой человек, возвращался в Щебетовское из первого в своей жизни учительского отпуска. В Барнауле я навестил в краевой больнице своего коллегу, Сухарева Вениамина Тихоновича, который опекал меня, начинающего педагога, и который тем летом попал в какую-то передрягу.

Увидев его, я обмер. Боже, как он переменился за два месяца, что мы не виделись! Черты иссохшего, пожелтевшего лица заострились, как у покойника, запавшие глубоко глаза стали тусклыми. От него пахнуло дыханием смерти. Мне почудился даже трупный запах. Преодолев растерянность, я преувеличенно бодро поприветствовал коллегу.

– А, Михаил Иванович! – услышал я его слабый голос. – Очень… Очень приятно… Вы-то мне и нужны…

Он не обратил внимание на фальшь в моем голосе и поведении. Или не счел нужным обращать… Или на краю жизни уже не осталось на это ни сил, ни времени, ни желания.

– У меня для тебя, Михаил Иванович, подарок, что ли… – собравшись с силами, тихо и медленно выговаривая слова, продолжил он. – Дневник… Одного моего знакомого… О событиях этого лета… Отличный материал для романа… Я знаю – вы увлекаетесь… Читал в «Алтае» ваш рассказ… Неплохо… Честное слово… Откройте тумбочку!

Я молча наклонился и извлек из тумбочки две общие в роскошных малиновых обложках и три обыкновенные школьные тетради.

– Вообще-то я выпросил их у Валерия для себя… Надеялся – выкарабкаюсь… Но теперь ясно – не судьба… Даже и начать не успею, – вздохнув, пожаловался он и прибавил: – А вот у тебя все еще впереди. Дерзай! Впечатляющий, повторю, материал… Будет жаль, если он за невостребованностью угодит в мусорную корзину… Или будет валяться где-нибудь в письменном столе… Ведь это дневник… героя нашего… ельцинского времени…

Последние слова прозвучали очень торжественно. Вообще-то до сей поры я считал самого Вениамина Тихоновича героем нашего времени. Не жалуясь, не ропща на многомесячные задержки заработной платы и ее размер, он «сеял разумное, доброе, вечное». И никогда его личные проблемы и бытовая неустроенность не отражались на детях. Никогда! «Делай что должно, и будь что будет!» – его кредо. Я поспешил высказать свое мнение вслух. Вениамин Тихонович замер. На солнце отразилась душевная боль.

– Ну какой я герой? – после затянувшейся паузы нашел в себе силы усмехнуться он. Говорить ему было тяжело, но я почувствовал, что коллеге вдруг захотелось выговориться.

– Надо мной многие смеются… – продолжил он после очередной тягостной паузы, – считают чудаком и неудачником… И для этого… есть все основания… Вот умру – оставлю Сонечку с Гришей и Ванечкой без гроша… А вообще, без крайностей, я – рядовая жертва смутного времени… Переломной эпохи… Если хотите, либерального геноцида… Всего лишь один из того миллиона россиян, что, говорят, ежегодно сводят счеты с жизнью, оставшись за ее бортом…

Это процесс, так сказать, естественный… Точнее, естественный отбор… Строго по Дарвину… Не приспособившиеся к изменившимся условиям особи вымирают… Как динозавры…

Дело поставлено на конвейер. И скоро нас не станет совсем. Ничего тут не попишешь… зверей или