Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

модернизацию, основанную на сотрудничестве стран оси. Как с горечью констатировал Хосе Мария де Лапуэрта, ответственный за испанскую комиссию, прибывшую в Берлин в сентябре 1940 года для обсуждения окончательного размера военного долга, немецкая стратегия была совершенно противоположной: размахивать непогашенными платежами, чтобы обеспечить непрерывность корпоративному конгломерату, созданному в 1936 году для обхода механизмов невмешательства, HISMA-Sofindus (Испано-марокканской транспортно-финансовой компании), возглавляемой Йоханнесом Бернхардтом, и теперь использовать ее для изменения экономической структуры Испании в соответствии со своими потребностями[300].

Речь шла не просто о рационализации имеющихся ресурсов для военных нужд. Для нацистского режима это было также непосредственным отражением его идеологии, основанной на расовом превосходстве и, как следствие, континентальном подчинении интересам немецкого народа. Такое отношение предполагало фундаментальное отличие сначала от союза демократических стран, а затем от Великого союза, созданного позже вместе с СССР и США. Несмотря на их огромные разногласия и взаимное недоверие, они были способны сотрудничать. Мало того что Черчилль предложил Франции объединиться с Великобританией, чтобы предотвратить ее капитуляцию, но и Рузвельт впоследствии добился того, чтобы Советы были включены в действие закона о ленд-лизе, принятого в марте 1941 года и ставшего «арсеналом демократий». Как заявил в 1945 году генерал Джордж К. Маршалл: «Наш величайший триумф заключается в том, что мы достигли невозможного – единства военных действий союзников»[301].

Такого рода сотрудничество было невозможно внутри оси, учитывая саму природу входящих в нее режимов. Максимальное удовлетворение своих амбиций фашистские государства всегда ставили выше достижения согласия, которое позволило бы им коллективно одержать победу в войне, чтобы затем вместе поделить добычу. В этом смысле было бы ошибкой думать, что Франко и Серрано Суньер были готовы вступить в войну любой ценой. Это означало бы считать их в меньшей степени фашистами, чем предусматривал их ультранационализм. Слепой эгоизм участников Трехстороннего пакта, политического соглашения, подписанного в Берлине 27 сентября 1940 года Королевством Италия, нацистской Германией и Японской империей, помешал им предпринимать действительно скоординированные действия. Ситуация не улучшилась с присоединением сателлитов – Венгрии (1940), Словакии (1940), Болгарии (1941) и Югославии (1941). В меру своих возможностей каждая из подписавших сторон пыталась вести свои собственные «параллельные войны». Даже между собой, о чем свидетельствует расчленение вышеупомянутой Югославии и создание Независимого государства Хорватия, которое, в свою очередь, присоединилось к оси в июне 1941 года. Согласно той же логике, невозможность достичь соглашения о разделе Северной Африки, в котором также были заинтересованы итальянцы и немцы, в конечном счете помешала присоединению к пакту националистической Испании, представленной в то время в столице Германии Серрано Суньером. Фактически 27 сентября того же года куньядиссимо передал послу Германии Эберхарду фон Штореру меморандум, в котором заявлял о своей «солидарности с политикой оси», но предлагал продолжить переговоры о «заключении военного союза»[302]. Парадоксально, но чувство ущемленности позволило диктатуре Франко выжить, не позволив вступить в войну с катастрофическими последствиями.

Чтобы окончательно усложнить уравнение возможного вступления Испании в войну, вишистская Франция быстро приближала свои позиции к оси. Благодаря стечению обстоятельств, французскому оппортунизму и авторитарным убеждениям Петена и его вице-президента Пьера Лаваля она временами заигрывала с вступлением в войну против Великобритании. Разумеется, это интересовало Гитлера в гораздо большей степени, чем любой вклад Пиренейского полуострова.

Могущество Франции заключалось в территориях, составлявших ее колониальную империю. Ее военная мощь осталась там практически нетронутой, и французы были готовы использовать ее для сдерживания любого, кто попытается извлечь выгоду из ситуации, о чем комиссар-резидент Франции в Марокко Шарль Ногес сообщил генералу Асенсио ввиду его подозрительных перемещений возле границы. Ногес был как раз одним из колониальных администраторов, которые сомневались, сохранять ли верность Петену или примкнуть к мятежному де Голлю, находившемуся в Лондоне, чья стратегия заключалась в том, чтобы призывать своих товарищей по оружию продолжать борьбу внутри империи. Большинство из них проигнорировали этот призыв, но существование подобной угрозы смягчало требования Германии в отношении перемирия, обсуждаемого, как мы знаем, при посредничестве посла франкистской Испании, вовремя привлеченного для смягчения ее воинственности. Среди обсуждаемых условий была нейтрализация мощной французской эскадры, которая на время войны должна была оставаться на якоре в алжирском порту Мазалквивир. Однако в июле 1940 года, опасаясь, что Германия попытается восполнить свои военно-морские пробелы с помощью французского флота, британцы нанесли по нему упреждающий удар, в результате которого погибли сотни человек, а несколько линкоров были выведены из строя. Французские вооруженные силы охватило возмущение, но его последствия проявились два месяца спустя, когда де Голль попытался высадиться в Дакаре во главе франко-британской операции и был отброшен без каких-либо уступок. Верность режима Виши взятым обязательствам, несомненно, порадовала Гитлера. Для Муссолини же и Франко это стало новым препятствием на пути к вожделенному будущему в качестве «императоров Средиземноморья»[303].

Все описанные трудности, конечно, не изменили уверенную ориентацию диктатуры Франко на страны оси и против демократий. Как исчерпывающе задокументировал Мануэль Рос Агудо, с июня 1940 и по июнь 1942 года немецкие подводные лодки имели возможность пополнить все виды припасов в портах испанского атлантического фасада, таких как Виго, Ферроль, Кадис и Лас-Пальмас, в то время как итальянцы располагали аналогичными логистическими возможностями в Средиземном море. На осторожный запрос трансальпийской авиации о дозаправке их бомбардировщиков в ходе операции над Гибралтаром Серрано Суньер с согласия Франко ответил, что «не только в этот раз, но и всегда, когда пожелаете». Чтобы замкнуть этот круг, секретные службы обеих стран сделали Мадрид одним из своих излюбленных центров деятельности, не зря они пользовались бескорыстным сотрудничеством франкистских властей в своих миссиях по шпионажу и саботажу интересов союзников[304].

Эта военная сфера была дополнена пропагандистским и интеллектуальным аспектом, в обоих измерениях режим стремился продемонстрировать свою степень интеграции в культурные сети нового порядка. В этом смысле такие центры, как Итальянский институт культуры и Испано-германская ассоциация монополизировали культурную жизнь столицы в первые годы европейской войны, что нашло отражение в тщательном освещении их деятельности прессой, на что оказывал влияние Ганс Лазар, человек Геббельса в Испании. По приглашению указанных учреждений и IEP Мадрид посетили Луиджи Федерцони, президент Итальянской академии, которого встретили как «носителя абсолютной истины фашизма», и Карл Шмитт, член нацистской партии и один из самых известных теоретиков права своего времени, который в 1943 году представил свою доктрину «правового порядка больших пространств». В свою очередь, многочисленные интеллектуалы-фалангисты, такие как Альфонсо Гарсия Вальдекасас, Антонио Товар и Педро Лаин Энтральго, выступили в Иберо-Американском институте в Берлине. Также с расчетом на Иберо-Америку, к большому разочарованию Соединенных Штатов, в ноябре 1940 года был создан Совет Латинской Америки, который стремился осуществлять форму духовной опеки над территориями бывшей колониальной империи[305].

«Ротспаниер»

Помимо франкистского коллаборационизма с осью анализ участия Испании в европейской войне обязательно должен включать республиканскую диаспору. Фактически