Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

около тысячи испанцев приняли участие в битве при Нарвике (Норвегия), одном из первых столкновений между нацистскими войсками и силами западных союзников. Для этого они вступили во Французский иностранный легион, таков был один из немногих вариантов, предложенных в течение 1939 года испанским беженцам, желавшим иметь возможность остаться в стране и избежать репатриации, а также вступить в Маршевые полки иностранных добровольцев (RMVE), ориентироваться на рынок труда, получив частный трудовой договор, или вступить в Компании иностранных рабочих (CTE, 12 апреля 1939), которые в основном занимались логистическим обеспечением, строительством инфраструктуры и укреплений для французской армии.

К сожалению, испанские изгнанники, участвовавшие в этой деятельности, не имели единой институциональной базы, с помощью которой они могли бы и дальше проявлять свою политическую лояльность. Внутренние разногласия, порожденные переворотом Касадо, окончанием гражданской войны и смещением Асаньи с поста президента Республики, все еще сохранялись. Так, в прямом противостоянии с SERE, контролируемой Негрином и его сторонниками, Постоянный комитет республиканских кортесов, Диего Мартинес Баррио в качестве временного президента и Индалесио Прието от имени ИСРП управляли из Мексики Советом помощи испанским республиканцам (Junta de Auxilio a los Republicanos Españoles, JARE), в то время как КПИ сосредоточила свои структуры и лидеров в Советском Союзе. Анархистское движение (Movimiento Libertario, ML) и институции, характерные для Каталонии и Страны Басков, также имели свои собственные штаб-квартиры и административные службы[306].

Создание унитарного правительства в изгнании абсолютно ничего не гарантировало. Однако это, по крайней мере, сделало бы законное дело республиканцев более заметным и целостным, позволив ему быстро принять модель Комитетов национального освобождения и руководства в изгнании, которые получили широкое распространение – Чехословакия, Норвегия, Нидерланды – в результате немецкой оккупации. В конце концов, это могло бы позволить им восстановить вооруженный корпус и, отбросив «отказ от войны как инструмента национальной политики», вступить в войну против Германии и Италии. Не зря оба пришли к власти благодаря режиму Франко, который даже не признавал их соотечественниками.

Следуя в этой связи рассуждению Ханны Арендт о том, что безопаснее руководствоваться правами своей собственной страны, чем «обращаться к другим с просьбой о защите и правосудии» во имя «прав человека»[307], изгнанники-республиканцы в итоге оказались втянутыми в преступную логику нацистской политики безопасности, которая к тому времени предпринимала первые шаги по уничтожению в промышленных масштабах населения, считающегося неполноценным или негодным. Хотя Холокост был направлен на уничтожение европейских евреев, известно, что на практике геноциду подвергались также и другие группы, такие как цыгане, гомосексуалисты, свидетели Иеговы, лица без гражданства и политические оппоненты, среди последних двух категорий были «испанские красные» (Rotspanier, Republikanische Spanier, Rotspanierkämpfer), обозначаемые буквой S, расположенной в центре перевернутого синего треугольника.

И снова поражение Франции весной 1940 года ускорило события. Первоначально находившиеся в центрах содержания под стражей (шталагах) в качестве военнопленных – а значит, под защитой Женевской конвенции – республиканские изгнанники, прибывшие из CTE, оказались в своего рода правовом вакууме. Немецкое и Испанское государства не пребывали в состоянии войны, а французские и франкистские власти не обращали внимания на их положение, а также на судьбу невоенных беженцев, что привело к их перемещению в концентрационную систему, контролируемую «отрядами охраны» (Schutzstaffel, SS), в первую очередь в лагерь Маутхаузен, расположенный в двадцати километрах от австрийского города Линц, в регионе Обердонау. В июньской речи 1941 года, подготовленной секретными службами США, ответственный за нацистскую партию (гауляйтер) в указанном административном районе Август Эйгрубер так резюмировал их путь к депортации:

«Когда мы в прошлом году оккупировали Францию, господин Петен отдал нам эти 6000 красных испанцев и заявил: „Они мне не нужны, я их не хочу“. Мы предложили эти 6000 испанцев главе государства Франко, испанскому каудильо. Он отказался и заявил, что никогда не признает своими испанских красных, которые сражались за советскую Испанию. Тогда мы предложили Сталину и Советской России эти 6000 красных испанцев […] но господин Сталин со своим Коминтерном их не принял. Теперь эти 6000 красных бойцов, рабочих обосновались в Маутхаузене […] навсегда. […] Мы не можем их нигде поселить, и что прикажете нам делать?»[308]

Этот вопрос предполагал лишь один печальный ответ: уничтожение этих людей путем истощения и лишений. Такова была ужасная функция концентрационных лагерей (Konzentationslager, KL), таких как Маутхаузен и его вспомогательный лагерь в Гузене, где депортированных подвергали рабскому труду, полностью истощая их силы и доводя до гибели. Во многих других лагерях, таких как Дахау, Бухенвальд, Равенсбрюк, Заксенхаузен или Освенцим, тоже были испанки и испанцы, но ни один не мог сравниться с Маутхаузеном и его гранитным карьером, чьи блоки, предназначенные для подпитки нацистской мании величия, переносились вручную по лестнице из 186 ступенек, залитых республиканской кровью. Примерно половина из 10 000 человек, носивших синий треугольник с буквой S, не выжили, чтобы иметь возможность их сосчитать[309].

Будь то действие или же бездействие, ответственность франкистского государства за депортацию и убийство тысяч испанцев неоспорима. Оккупационные власти и посольство Германии в Мадриде своевременно проинформировали МИД о присутствии изгнанников в различных лагерях для интернированных, например Лез-Алье, недалеко от Ангулема. Как рассказали Монтсе Арменгу и Рикар Белис в «Конвое 927» (2004), оттуда в конце августа 1940 года отправился один из первых поездов в Маутхаузен, на которых затем перевозили множество «испанских подданных» после приказа Центрального управления безопасности рейха (RSHA) Рейнхарда Гейдриха от 25 сентября 1940 года. В тот же день франкистская делегация во главе с Серрано Суньером, специальным посланником Франко, которому было поручено подготовить совместно с нацистской иерархией детали его предстоящей встречи с Гитлером, завершила свою поездку по Германии. Хотя прямых документальных подтверждений того, что ситуация с «испанскими красными» рассматривалась во время их визита, обнаружено не было, нельзя утверждать, что они были не в курсе происходящего. Будучи министром иностранных дел, Серрано Суньер лично проявил интерес к небольшой горстке депортированных, одновременно приказав «сдавать в архив» любые дальнейшие сообщения по этому вопросу, учитывая, что «не представляется целесообразным что-либо предпринимать в пользу интернированных». Сотрудники дипломатического корпуса, в рядах которого, как мы увидим, были те, кто мобилизовался для предотвращения убийств евреев, пальцем не пошевелили, чтобы помочь «помещенным в концентрационные лагеря» испанцам, упомянутым в докладах и записках как Хосе Феликса де Лекерики, так и Гильермо Пекера-и-Кардона, испанского консула в Вене[310].

В сущности, такое поведение диктатуры полностью соответствовало ее принципам. С одной стороны, следуя репрессивной логике, она добивалась выдачи видных деятелей изгнания, чтобы иметь возможность подвергнуть их примерному наказанию, но ликвидацию безвестных республиканских бойцов было гораздо удобнее поручить партнерам по оси. С другой стороны, с доктринальной точки зрения по своим идеологическим параметрам изгнанники не были частью национального сообщества. Напротив, они были не чем иным, как