Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Расчетливая двусмысленность, с которой излагались испанские территориальные претензии, поскольку говорилось об «определенных областях в Африке такой же протяженности, в качестве компенсации за которые Франция могла бы получить другие равноценные территориальные уступки в Африке», и все это при условии «общего урегулирования», которое учитывало бы интересы Италии и Германии, категорически никого не устраивала. Вероятно, в этом причина того, что Франко, чей опыт ведения переговоров с немцами во время гражданской войны также не следует недооценивать, поскольку имелись несомненные доказательства его склонности к односторонности, не желал уточнять дату начала войны. Однако поскольку впоследствии он удосужился подтвердить свои намерения в письмах как Муссолини, так и Гитлеру – который не дал ему письменного ответа, движимый предубеждением против способности испанцев хранить тайны, и ограничился новой встречей с Серрано в Берхтесгадене, – он был более чем готов пойти на решительный шаг. Было несколько моментов, когда вступление в войну казалось неизбежным, но соглашение о дате так и не было достигнуто[313].

Один из таких моментов относится к началу декабря 1940 года. На первый взгляд все складывалось так, что день «Д» и час «Ч» испанской войны были определены. С одной стороны, Гитлер был преисполнен решимости перекрыть Средиземное море, поэтому его специальные подразделения усилили подготовку к штурму Гибралтара (операция «Феликс»), а после встречи с Командным отделом решил запросить у Испании право прохода для своих войск к 10 января 1941 года. В то же время, с другой стороны, франкистский AEM представил на подпись каудильо подробный «Проект директивы Сухопутным, Морским и Воздушным армиям» для вторжения в соседнюю и теоретически дружественную Португалию. Планируя в одностороннем порядке разорвать Договор о дружбе и ненападении, диктатура Франко продемонстрировала, в какой степени она руководствовалась той же логикой, что и герои фильма «Плоть и кровь» Пола Верховена. Понимая, что нападение на Гибралтар означало бы ответные действия со стороны Великобритании, традиционного союзника Португалии, лидеры Франко стремились предотвратить потенциальное использование ее портов в качестве десантной платформы на Пиренейском полуострове. Но прежде всего они стремились, снова следуя итальянской модели и ее стратегии «параллельной войны», обеспечить себе зону влияния и территориальное вознаграждение независимо от согласия Германии их предоставить.

Однако при тщательном анализе план по-прежнему содержал слишком много неопределенностей, как отметил Карреро Бланко в решающем отчете, в котором готовность Испании вступить в войну ставилась в прямую зависимость от захвата Суэцкого канала странами оси[314]. Кроме того, немецкие участники переговоров настаивали на том, чтобы рассматривать завоевание Гибралтара как изолированную операцию, не связанную обязательствами предоставления непрерывной материальной помощи. К этому добавлялась настойчивая политика «экономического умиротворения», проводимая британским правительством, которое по-прежнему разрешало только «самые необходимые поставки», в то время как неурожаи быстро ухудшали ситуацию и усиливали недовольство. Об этом свидетельствовали разведывательные службы самой армии, в чьих казармах появились плакаты с требованием «больше еды и меньше фашизации». К тому же испанское перепутье сильно напоминало об ошибках, допущенных во время Наполеоновских войн – широко изучаемых в европейских военных академиях того времени, – когда континентальная держава запросила право прохода для усиления морской блокады Великобритании, а Португалия должна была быть нейтрализована. Неслучайно накануне встречи в Андае Черчилль остроумно провел эти параллели:

«Как и во времена пиренейских войн, британские интересы и политика основаны на независимости и единстве Испании, и мы уверены, что она займет свое достойное место как великая средиземноморская держава и как достойный и выдающийся член европейской семьи и христианского мира»[315].

Но прежде всего итальянское фиаско, которое накапливало поражение за поражением – Таранто, Греция, Албания, Ливия, – советовало перестать следовать примеру этой страны, в результате чего Мадрид отказался дать зеленый свет операции.

Таким образом, Муссолини вряд ли смог бы «вернуть испанского блудного сына домой», что Гитлер поручил ему на очередном совещании на высшем уровне в Бергхофе, а граф Чиано отмечал в своем дневнике, что считает эту миссию «по-настоящему трудной, на мой взгляд». Он не ошибся. Во время своего предпоследнего выезда за границу каудильо в сопровождении, помимо прочих, Серрано Суньера, Москардо и Антонио Товара был принят дуче 12 февраля 1941 года в городке Бордигера на прекрасной Итальянской Ривьере. Как и ожидалось, позиции оставались прежними. Франко был прозрачен в своих условиях: «Вступление Испании в войну зависит от Германии больше, чем от самой Испании. Чем скорее Германия пришлет свою помощь, тем скорее Испания внесет свой вклад в дело мирового фашизма». Пионеры этого дела тоже не слишком настаивали, поскольку имперские мечты франкистов по-прежнему противоречили их злонамеренным амбициям[316].

На следующий день на обратном пути домой – по шоссе, учитывая понятный отказ Франко лететь самолетом, – замыкая круг, испанский кортеж ненадолго остановился в Монпелье, чтобы принять радушное приглашение Петена, увидеть восторженную толпу и слушать «Марсельезу» с поднятой рукой. Не желая навлекать на себя какие-либо упреки, французские власти позаботились о каждой детали поездки Франко туда и обратно, от обеда в ресторане «Юлий Цезарь» в Арле до предварительного задержания испанских республиканцев на протяжении всего пути. Масштабы подготовки контрастировали с кажущейся незначительностью самого совещания, о котором также не сохранилось ни одного протокола и которое, по всей видимости, прошло благоприятно, потому что рядом со старым маршалом сидел уже не воинственный Пьер Лаваль, а адмирал Франсуа Дарлан, недавно назначенный вице-президентом, министром Военно-морского флота и иностранных дел. Убежденный коллаборационист, Дарлан тем не менее был сторонником строгого соблюдения границ, установленных перемирием, что исключало возможность вступления в войну Франции[317]. И снова словами Марка Мазовера:

«Вполне возможно, что в определенный момент испанцев можно было бы втянуть в войну, если бы немецкая дипломатия была более хитрой, а Гитлер менее жадным. Но момент был упущен, и следствием этого стало то, что он не смог заставить ни Францию, ни Испанию воевать вместе с ним»[318].

Как итог разочарования франкистов по поводу того, что они остались в стороне от конфликта и не были, как это обычно считалось, отправной точкой для переговоров со странами оси, в апреле 1941 года была опубликована работа «Притязания Испании». В этой книге, представлявшей собой ирредентистское аутодафе и написанной двумя бискайскими неофалангистами, Хосе Марией де Арейлса и Фернандо Марией де Кастиэлья, публично признавались чаяния в отношении Гибралтара, Марокко, Орана, Экваториальной Африки и даже «полуостровного симбиоза с Португалией». Больше не имело смысла держать их в секрете. Если кто-то собирался узнать больше о воинственности Испании или сохранении ее нейтралитета, он знал, на что рассчитывать и где к чему обратиться, как, опережая вопросы, объясняли авторы:

«Эта книга написана не против Англии или Франции… Эта книга призвана провозгласить миру в целом и