Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

вокзале Мадрида, в итоге стала боевой группой смешанного характера, укомплектованной профессиональными армейскими офицерами, но состоящей в основном из фалангистов, завербованных партией во всех провинциях Испании. С тех пор, к большому неудовольствию военных, она стала широко известна как «голубая дивизия»[328]. Во главе ее стояла столь же гибридная фигура: Агустин Муньос Грандес, бывший генеральный секретарь FET. Подобно остальным добровольческим войскам из Северной и Западной Европы, перед наплывом которых нацистское Министерство иностранных дел могло в своей пропаганде говорить о «европейском крестовом походе против большевизма», дивизия была интегрирована в состав вермахта, поскольку, несмотря на настойчивые требования фон Шторера, ее подготовка не сопровождалась официальным объявлением войны СССР. Избежав его – ему невероятно повезло, что Сталин тоже не объявлял войну Испании, – Франко всего лишь воспроизвел, с оттенком горькой иронии, практику остальных участников Трехстороннего пакта, свободных от действия международного права и неспособных определить совместную стратегию. Отсутствие дипломатического учитывания интересов Советского Союза, отношения с которым не поддерживались, идеально подходило для такого маневра. Каудильо полагал, что его вклад в военные усилия стран оси – с учетом как его возможностей, так и потребностей в человеческом капитале такого географически широкого фронта – гарантировал ему присутствие за столом победителей без риска подвергнуться репрессиям со стороны Великобритании.

Именно в силу своих пропорций – около 50 000 человек[329], самый многочисленный среди западных добровольческих контингентов, – культовой значимости и умения действовать на местах – в основном ее использовали для блокады Ленинграда, прославилась она также битвой за Красный Бор, – но прежде всего из-за отсутствия у Испании антифашистского консенсуса, на котором была построена послевоенная Европа, «голубая дивизия» стала объектом откровенной мифологии. Таким образом, в процессе, аналогичном тому, который произошел с бывшими комбатантами из воюющих стран, таких как Италия и Финляндия – поглощенная продолжающейся войной с СССР, но нейтральная по отношению к Великобритании, – а также антисоветскими партизанами, как украинец Степан Бандера, вокруг бойцов дивизии создается особая испанская версия так называемого «мифа о хорошем итальянце», примером которого стал популярный фильм «Средиземное море» (1991). В соответствии с этой подслащенной картиной, которая, к сожалению, сегодня все еще широко распространена, члены «голубой дивизии» не участвовали в зверствах немцев по отношению к гражданскому населению и, конечно же, не имели никакого отношения к машине Холокоста. Как показала историография, обе эти претензии несостоятельны. Как и распространенное утверждение, что добровольцы были движимы исключительно антикоммунизмом, сводя такие элементы, как клятва верности фюреру, к разряду досадных мелочей.

Наряду с этим коллективным аспектом опыт «голубой дивизии» оказался не менее важен в свете последующей военной и политической карьеры многих ее ветеранов. Неудивительно, что среди множества мотивов для вступления в нее, перечисленных профессором Нуньесом Сейшасом, было использование опыта дивизии в качестве платформы для индивидуального и профессионального продвижения. Так это понимали, в частности, такие выдающиеся люди, как Фернандо Мария Кастиэлья, который пытался доказать, что его «Притязания»[330] могут быть перенесены из теории в практику. Или Дионисио Ридруэхо, который, разочаровавшись в фалангистском конформизме и пытаясь избавиться от заслуженной славы отсиживающегося во время гражданской войны, сменил пограничный ландшафт своей родной Сории на бескрайние равнины России, что отразилось в его сборнике «Поэзия в бою»[331].

Пока первые полосы газет занимала информация о продвижении Германии на Восточном фронте, Франко и его военные и «легитимистские» соратники воспользовались ситуацией, чтобы завершить реструктуризацию единой партии благодаря смещению, коллективно одобренному Советом министров, Херардо Сальвадора Мерино с поста главы DNS. С этой целью они смахнули пыль с обвинения в его принадлежности к масонству, которое генерал Салике уже давно тушил на медленном огне и которое он лично поручил провести через TRMC, результатом чего, после утверждения кабинета министров, стал приговор, предусматривающий двенадцать лет заключения и дисквалификацию. Так Сальвадор Мерино расплачивался за свое чрезмерное стремление быть в центре внимания и свою радикальность, нашедшие выражение в вызове, который его профсоюзные законы бросали интересам могущественных торгово-промышленных палат. Любой риск такого рода теперь отпадал благодаря его окончательной замене Фермином Санс-Оррио, лишенным харизмы, зато настоящей «старой рубашкой», основателем Наваррской фаланги и посредником с карлистским ответвлением Движения. Иначе и быть не могло, недаром двое из его братьев пали за Бога и за Испанию вместе с терциями рекете (карлистов-ополченцев).

Опять же, устранение потенциальных ядер личной оппозиции власти, способных не подчиняться равновесию диктатора и действовать относительно автономно, было фашистской нормой и касалось не только Испании. Стремление к институциональной стабильности, расположенность к консервативным попутчикам и наличие личного соперничества стояли и за другими громкими увольнениями. В 1928 году Муссолини сместил радикала Эдмондо Россони с поста главы профсоюзов, поскольку могущественное объединение итальянских предпринимателей выступило против его притязаний на регулирование национальной экономической деятельности. А претензии регулярной армии стояли за чисткой Штурмовых отрядов (SA) и убийством Эрнста Рёма в Германии в 1934 году, которые к тому времени уже получили одобрение первоначальной фаланги в журнале F.E.[332]

Два месяца спустя международные новости снова затмили эти перемены на внутреннем фронте. 7 декабря 1941 года императорская Япония внезапно напала на Перл-Харбор, главную базу Тихоокеанского флота США, спровоцировав не только немедленное вступление Соединенных Штатов в войну, но и, в соответствии с положениями Трехстороннего пакта, объявление войны Германией и Италией Вашингтону. С присоединением американского гиганта конфликт приобрел поистине глобальное значение и развеял всякую надежду на быстрое разрешение.

Симпатии франкистов, естественно, склонялись на сторону Японии, чье завоевание Филиппинских островов было истолковано как «запоздалая и мрачная испанская месть» за унижения, перенесенные во время войны 1898 года, еще одна из обычных фиксаций националистического воображения. В разгар японских завоеваний за счет колониальных территорий европейских демократий фактически вспыхнула новая волна интервенционистского энтузиазма. Даже отдельные представители фалангистской интеллигенции, как черным по белому написал Лаин Энтральго в журнале Escorial в своих «Испанских размышлениях о Японии», разочаровавшись поведением Германии, хотели увидеть истинный образец для подражания, который помог бы запустить быстрый процесс модернизации и индустриализации, помогающий в то же время сохранить систему традиционных ценностей[333].

Кроме того, подобного рода иллюзии теперь были подкреплены гораздо более прочной основой благодаря созданию Национального института промышленности (INI) 25 сентября 1941 года. Во главе его стоял не какой-нибудь шарлатан, а бывший министр промышленности и торговли Хуан Антонио Суансес, выходец из корпуса военно-морских инженеров ВМФ и человек, пользующийся максимальным доверием Франко. Его назначение никоим образом не ставило под сомнение автаркическую модель, которая оставалась неоспоримой как для каудильо – INI находился под прямой ответственностью президентства, – так и для самого Суансеса, который готов был финансировать его и управлять им в системе государственного участия, разработанной итальянским фашизмом с помощью Института промышленной реконструкции (IRI).

Вдохновленные инженерными