Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

достижениями, продемонстрированными военными, отвечавшими за материальное обеспечение, проекты INI по-прежнему были направлены на достижение сомнительного энергетического суверенитета, особенно в области топлива. Так, усилия были сосредоточены на получении углеводородов путем дистилляции горючих сланцев и бурого угля, а также на их последующей переработке, для чего была создана государственная компания Encaso (Национальная компания жидких и газообразных топлив имени Кальво Сотело)[334], которой было поручено вводить в эксплуатацию и управлять различными объектами, такими как тепловые электростанции Эскатрон и Ас-Понтес, крупный нефтеперерабатывающий завод в Картахене и нефтехимический завод в Пуэрто-Льяно. Инвестиции, необходимые для этого проекта, ложились на государственный бюджет тяжелым бременем, что наносило ущерб потребительским отраслям и доступности иностранной валюты, поскольку INI поглощал ресурсы IEME. Однако поиск чудодейственных формул был отложен. Не зря сами руководители холдинга предупреждали, что пройдет много лет, прежде чем он сможет создать минимально конкурентоспособный военно-промышленный комплекс[335].

В этой связи для военного, политического и дипломатического руководства диктатуры Франко не мог остаться незамеченным тот факт, что «в 1941 году Соединенные Штаты произвели больше стали, алюминия, нефти и транспортных средств, чем все другие крупные государства, вместе взятые»[336]. Точно так же Франко и его соратники вскоре получили возможность убедиться в «неспособности Германии и Японии координировать свои военные усилия», поскольку немцы уклонялись от передачи технологий своему восточному союзнику, который, в свою очередь, отказался от наступления на ослабленный тогда Советский Союз, что продемонстрировало бы готовность членов оси к совместным действиям[337].

Как следствие, хладнокровный анализ новой ситуации мог лишь рекомендовать сохранение невоюющей позиции, о чем снова заявил Карреро Бланко в другом важном отчете от 12 декабря 1941 года. Прочитав его, легко понять, что, имея мало общего с образом, созданным впоследствии пропагандой режима, этот секретарь Президиума правительства, примечательный своими антисемитскими взглядами, был сторонником политики нейтралитета не по убеждениям, но в силу абсолютной беспомощности и настоятельной необходимости:

«Одним словом, перед лицом силы Зла, воплощенной советско-англосаксонской коалицией, управляемой евреями, возникает решительная реакция, но […] никто не представляет собой истинного антииудаизма духовного типа, истинную концепцию католического христианства, потому что эта роль, несомненно, зарезервирована за Испанией… Германия до сих пор предпочитала, чтобы мы оставались в стороне от конфликта […] наши промышленные возможности минимальны, а наши вооружения крайне ограничены […] с учетом будущего […] вступления в войну […] в тот момент, когда это будет удобно странам оси, при условии нашей готовности к этому, в обмен на всяческую помощь как в отношении уже изготовленных материалов, так и в отношении патентов и технической помощи для создания промышленных предприятий в Испании, а также обязательства оказывать эту помощь после окончания войны»[338].

Преодолевать расстояния, не теряя при этом сути

Через несколько недель после Перл-Харбора военно-морской инцидент окончательно показал, что франкистская Испания, если только она не подвергнется прямому нападению, останется вне войны. В январе 1942 года британское командование провело в порту Санта-Исабель на острове Фернандо-Пу в Испанской Гвинее – в настоящее время Малабо, Биоко и Экваториальная Гвинея – операцию по захвату двух немецких и одного итальянского кораблей, стоявших там на якоре и, возможно, участвовавших в обеспечении подводных лодок для сражения в Атлантике. Во время знаменитых диверсионных акций в Норвегии и на других фронтах войны смелость главных героев, среди которых было несколько республиканцев в изгнании, вдохновила Яна Флеминга, в то время помощника Отдела военно-морской разведки, на создание своего персонажа Джеймса Бонда.

Менее вдохновленный этим вопиющим нарушением права на неучастие в войне и суверенитета Испании Серрано Суньер, согласно британским источникам, назвал произошедшее недопустимым актом пиратства и предупредил, что в ответ может заговорить оружие. Действительно, во многих других случаях – как, например, при потоплении броненосца «Мэн» и океанского лайнера «Лузитания» – именно морской конфликт был спусковым крючком или предлогом, которые привели к объявлению войны. Однако, несмотря на протесты Италии и Германии, для франкистских властей все эти заявления оставались всего лишь позой. Это очень напоминало ситуацию во время Первой мировой войны, когда испанские торговые суда подвергались нападениям со стороны противников и испанское правительство угрожало начать войну, а затем признало, что у него просто не было необходимых средств для осуществления репрессий[339].

Обеспокоенные целостностью своих атлантических архипелагов, столь желанной для обеих сторон в условиях растущей глобализации конфликта, и осознавая политическую привлекательность раздела полуострова, иберийские диктаторы встретились в королевском Алькасаре в Севилье 12 февраля 1942 года. Преисполненные сомнений и упреков, особенно на коммерческом уровне, но движимые решимостью избегать любого внутреннего инакомыслия или иностранного вмешательства, которые могли бы создать проблемы для соответствующих режимов, Салазар и Франко, таким образом, вернулись на путь Договора о дружбе и ненападении от 1939 года. Тем не менее только после отстранения Серрано Суньера и ввиду дополнительных гарантий, которых добился от Лиссабона Франсиско Гомес-Хордана, вновь возглавивший Министерство иностранных дел, Новое государство согласилось в декабре провозгласить так называемый Иберийский блок. Эта доктрина негласно подразумевала взаимную защиту не только в военном, но и в идеологическом отношении, поскольку утверждалось, что они разделяют одни и те же католические и антикоммунистические убеждения[340].

Чем бы ни объяснялся переход от планирования вторжения в соседнюю Португалию к очередному объявлению себя друзьями навек, который представлял собой важнейший поворот, вызывавший одновременно растерянность и недовольство, особенно в рядах фалангистов, Франко чувствовал необходимость упрочить германофильские решения, принятые на этот момент. Так, на военном приеме, состоявшемся в той же Севилье и в присутствии всех своих живых сил, включая кардинала Сегуру и алькальда Мигеля Ибарру, он выступил перед «своими вчерашними, сегодняшними и завтрашними товарищами» с прочувствованной речью в честь «голубой дивизии». Однако следует заметить, что по сравнению с его воззванием от 18 июля 1940 года количество испанских воинов, готовых сражаться, подозрительно сократилось вдвое.

«Европа выступает как возможная жертва коммунизму […] мы абсолютно уверены, что этого не произойдет; но если бы наступил момент опасности, если бы дорога на Берлин была открыта, выступила бы не только дивизия испанских добровольцев, но миллион испанцев»[341].

Итак, степень отождествления с осью постепенно уступала место дифференциации и попытке подчеркнуть своеобразие режима, его единственной партии и каудильо. Эту работу предстояло выполнить также и с интеллектуальной точки зрения. Несомненно, отрицание собственной природы – задача непростая, но решение было найдено внутри самой коалиции, которая сформировала франкистский вариант фашизма, чьи компоненты можно было перегруппировать, чтобы создать другой образ, не изменив сущности конечного продукта. Так, настойчивое внедрение католицизма в качестве основного испанского вклада в рецепт нового порядка, как утверждали и Карреро Бланко, и фалангисты, теперь парадоксальным образом оказалось важным средством для отхода от оси.

С тех же страниц REP (Revista Española