Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Корректировка на внутреннем фронте

Каждая война ведется на двух фронтах: на поле боя и в тылу. Так же обстоит дело и в официально нейтральных странах, поскольку выбор в пользу воинственности или отказ от нее – это решение, имеющее глубокие последствия с точки зрения внутренней политики. Таким образом, «как Гитлер, так и Муссолини сознательно выбрали войну в качестве необходимого шага для полной реализации потенциала своих режимов»[320]. Динамика конфликта позволила освободиться от догматических и процедурных ограничений, которые традиционные государственные институты все еще сохраняли в отношении своих лидеров и соответствующих партий, чей произвол и оперативные методы больше соответствовали потребностям тотальной мобилизации и рационального использования ресурсов. Этот «радикализирующий порыв» был особенно востребован Муссолини, который истолковал нежелание монарха, военной элиты и крупной буржуазии вступать в войну как проявление неблагодарности после двадцати лет поддерживаемого фашистами общественного порядка[321].

Как мы уже отмечали, Франко и его режим исходили из другой ситуации. В отличие от своих итальянских и немецких коллег, которые пришли к власти законным путем, благодаря прямому назначению руководства государства и с одобрения консервативных сил, Франко для завоевания власти потребовалась гражданская война. В ней выковались узы крови, соучастия и солидарности, которые привели к созданию «сообщества 18 июля». Традиционные элиты были максимально вовлечены в конфликт, поэтому Франко мог испытывать сомнения в их приверженности сохранению диктатуры, но не обиду. Со своей стороны, для этих консервативных кругов каудильо всегда будет лидером, который привел их к победе перед лицом республиканской и революционной угрозы. Это вменялось ему в огромную заслугу. Нельзя было исключать, что в какой-то момент от него потребуют отказаться от обязанностей правителя, однако было гораздо труднее пойти на этот шаг и немыслимо сделать это без его согласия. Нечто подобное происходило и с фалангой. Именно благодаря Франко из маргинальной силы она превратилась в обладателя привилегий даже притом, что ей пришлось согласиться на Унификацию и распределение властных полномочий.

Исходя из этих предпосылок, возможность расширения колониальной империи путем ведения войны была общей целью внутри националистической коалиции, но не стоила того, чтобы поставить под угрозу все здание. Точно так же фалангисты снова и снова пытались навязать свою идеологическую гегемонию, но так и не пошли на конфликт с франкистами. На самом деле многие из них были более чем удовлетворены достигнутым. Как и сам каудильо, они чувствовали, что выиграли войну, которую должны были выиграть.

Таким образом, парадоксально, что «старые рубашки» фаланги по-прежнему автоматически идентифицируются как главные сторонники воинственности. Помимо уже упомянутого Ридруэхо, значительная часть радикальной интеллигенции (Педро Лаин Энтральго, Антонио Товар, Луис Диес дель Корраль, Хосе Антонио Маравалль, сам Фернандо Мария Кастиэлья), которая со страниц Arriba и Escorial яростно требовала участия в войне, вступила в партию уже после государственного переворота 1936 года[322]. И речь не шла о сравнении с Италией и Германией, поскольку такие личности, как Луиджи Федерцони и Карл Шмитт, также не были активистами изначально. Их стремление к построению нового континентального порядка во многих отношениях стало способом доказать искренность их обращения в фашистскую веру.

Серрано Суньер был представителем этой части фаланги, столь же воинственной, сколь и вторичной. Как мы уже имели возможность убедиться, «легитимисты» Пилар и Мигель Примо де Ривера, Хосе Антонио Хирон де Веласко, Хосе Мария Альфаро, Мануэль Вальдес Ларраньяга, Хосе Луис Арресе до некоторых пор мирились с ведущей ролью куньядиссимо, но всем было бы проще, если бы он перестал быть посредником и можно было бы иметь дело напрямую с национальным вождем. В глубине души они не забывали, что ставка Серрано Суньера на FET-JONS содержала мощную долю оппортунизма и личных амбиций, заключавшихся в желании использовать партию в качестве платформы, чтобы стать президентом правительства и сместить Франко с символического поста главы государства. Во многих отношениях эта ситуация напоминает вишистскую Францию, где германофильские элементы оказывали давление на Петена с целью смещения с должности и назначения главы правительства, чего они добились с возвращением Пьера Лаваля в апреле 1942 года.

К такому решению подталкивали фалангистские СМИ, твердо контролируемые Серрано. Неслучайно в редакционных статьях Arriba его уже давно регулярно именовали «министром-президентом», намеренно создавая путаницу между его обязанностями в кабинете министров и присутствием во главе Политического совета. Именно последний в середине 1940 года разработал предварительный проект Закона об организации государства, который предусматривал разделение функций главы правительства и главы государства, в дополнение к созданию Совета национальной экономики и законодательного органа – кортесов, задуманных по образцу Палаты фасций и корпораций, заменившей в Италии в 1939 году нижнюю палату парламента. Однако предварительный проект не был даже допущен к рассмотрению, в частности, из-за решительного противодействия министра юстиции Эстебана Бильбао, что было наглядным примером доктринальных возражений традиционализма, а также его растущего недовольства низведением себя до рядов единой партии. В армии, в которой не было недостатка в «голубых генералах», но которая по-прежнему отличалась сильным корпоративным мышлением, также косо смотрели на то, что FET превышает свои полномочия в качестве гражданской ветви диктатуры. Кроме того, Бильбао был одним из тех, кого в Министерстве иностранных дел сместил Серрано, который был даже не бывшим комбатантом, а обычным высокомерным выскочкой, чрезмерно расположенным к Италии.

В фашистском Риме, которым так восхищался куньядиссимо, в те же дни произошла еще одна цепочка событий, которые напрямую повлияли на внутреннюю политику Испании. В январе 1941 года Альфонсо XIII перенес в Вечном городе тяжелый инфаркт, который привел его к отречению от престола в пользу Хуана де Бурбона 15-го числа того же месяца и, наконец, к смерти 28 февраля. До этого упорное стремление изгнанного короля сохранить свои династические права и его относительная молодость – ему едва перевалило за пятьдесят – служили гарантией безопасности перед лицом реставрации, учитывая его дурную славу и непопулярность. Он по-прежнему не мог прийти к соглашению с карлистской ветвью, однако наличие претендента, свободного от обусловленности Альфонсо XIII и не принимавшего участия в гражданской войне, могло перегруппировать монархические круги. За этой возможностью пристально следили за границей, особенно в Великобритании, чье решение любого национального вопроса состояло в его коронации, особенно если кандидат, принявший титул графа Барселонского, был к тому же родственником британской королевской семьи.

Имев неосторожность довериться послам оси, Серрано Суньер начинал понимать, что в этих обстоятельствах без радикализирующего импульса, который может спровоцировать вступление в войну, он вряд ли достигнет своих целей[323]. Таким образом, при внешней координации с «легитимистами» – некоторые из них единовременно покинули свои посты – весной 1941 года