Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

de Pedagogía), которые ранее использовались для попытки «создать общее сознание» между «Испанией и воюющими сторонами», Альфонсо Гарсия Вальдекасас в мае 1942 года изложил основные направления нового нарратива в знаменитой статье «Тоталитарные государства и Испанское государство». В ней отмечалось, что «испанская политическая концепция имеет оригинальные черты, не теряя при этом горизонтов универсальности», что подразумевало отказ от государства, народа или социального класса как «высшей политической ценности» в пользу «нравственного порядка истин». Параллельно с этим со страниц газеты Arriba по случаю монархических турне Франко, на этот раз по землям Каталонии, Франсиско Хавьер Конде пытался укрепить симбиоз между его личностью и государством, возникший в результате гражданской войны, служивший также попыткой отогнать призрак реставрации, благодаря чему выковалась особая «доктрина харизматичного лидерства»[342]. А Пилар Примо де Ривера во время своей аж пятой поездки в Германский рейх с 1938 года отвечала за закрепление этого нового позиционирования на международном уровне. Сопровождаемая национальным делегатом FJ Хосе Антонио Элола-Оласо сестрейшая, таким образом, выступила за включение традиционной католической морали в Учредительный конгресс европейской молодежи, организованный руководителями гитлерюгенда в Вене в сентябре 1942 года.

Ставка диктатуры на сублимацию своего католического компонента была правильной стратегией, использованной в нужный момент. Существовало множество примеров – от Словакии, возглавляемой католическим священником Йозефом Тисо, до объявления католицизма официальной религией Независимого государства Хорватия, – которые категорически опровергали предполагаемую аллергию католиков на фашизм, которая впоследствии стала популярной. Тем не менее этот дискурс идеально соответствовал собственному внутреннему дрейфу оси, когда Италия все сильнее теряла свое значение, а немецкий нацизм переживал испытание абсолютной радикализации из-за военной динамики, которая затмевала остатки традиционного государства в пользу вездесущих СС. Опережая время, франкистская Испания, таким образом, указала путь к искуплению для всех тех политических групп, которые в послевоенный период утверждали, что проникли в правительства и администрации коллаборационистов исключительно для того, чтобы спросить, как им оттуда выбраться.

Издания и деятели фалангистов были не одиноки в создании нового франкистского нарратива. Католическая пропаганда была наконец окончательно реабилитирована, и ее члены приобретали все большую известность, хотя возобновление выпуска газеты El Debate продолжалось без разрешения. Ее директор и эталонный деятель ACNP[343] Анхель Эррера Ориа, вернувшийся в Испанию чуть ли не тайно в 1941 году после рукоположения в священники и потихоньку служивший в рыбацкой церквушке в Малианьо в Сантандере, под защитой епископа Хосе Эгино Треку, начал проявляться публично с января 1942 года[344].

Опять же, вдохновленные Эррерой Ориа и его связями в британском и американском посольствах, где у него сохранились контакты с республиканских времен, до этого лишь отдельные голоса, критиковавшие нацизм, такие как голос епископа Калаорры Фиделя Гарсии Мартинеса, начали множиться. В мае 1942 года апостольский нунций Гаэтано Чиконьяни призвал церковную иерархию более открыто выступить против антирелигиозного дрейфа Германии. Конференция митрополитов единодушно осудила предстоящий перевод на испанский язык бестселлера нацистского язычества «Миф XX века» Альфреда Розенберга. А в связи с отказом от «языческой концепции абсолютного государства» журнал Ecclesia начал менять свою редакционную линию. Он даже начал приводить аргументы, знакомые каждому, кто, будучи счастливым обладателем радиоприемника, тайно настраивал его на коротковолновые передачи British Broadcasting Corporation (Би-би-си). Неудивительно, что ее новостные выпуски и программа «Голос Лондона», которую вел Рафаэль Мартинес Надаль, он же «Антонио Торрес», при участии Артуро Бареа и Хосе Кастильехо, стали основным альтернативным источником, информирующим о ходе войны, к которым позднее, особенно с декабря 1941 года, добавились программы «Голоса Америки»[345][346].

Сам президент Рузвельт подталкивал это франкистское дистанцирование от оси рука об руку с американским католицизмом, оказывающим влияние на Демократическую партию и определение ее политики в отношении Испании. В марте 1942 года он назначил новым послом в Мадриде Карлтона Дж. Хейса, профессора истории Колумбийского университета и одного из тех, кто подписал в октябре 1937 года манифест профессоров, поддерживающих сторону франкистов, поскольку считал, что в случае победы в гражданской войне республиканцы установят диктатуру советского образца[347]. Колумбийский университет был одним из основных источников кадров для Государственного секретариата и дипломатии Соединенных Штатов, особенно в расчете на Старый Континент, о странах которого, включая франкистскую Испанию, она имела обширные знания.

В этом смысле наиболее вероятным сценарием, разработанным для послевоенной Европы в высших эшелонах власти Вашингтона, был переход к представительным политическим системам с преобладанием христианско-демократических сил. Ситуация, в которой рассматривалась возможность прогрессивного развития испанского режима – именно такой была поставленная перед Хейсом задача. А на случай, если это преобразование потерпит неудачу, несколькими месяцами ранее Колумбийский университет сам проявил благоразумие, наняв в качестве ведущего профессора европейской истории Хосе Антонио Агирре, первого лендакари в изгнании. При поддержке Государственного секретариата Агирре совершил поездку по Латинской Америке, перегруппировал все баскское правительство и попытался добиться дипломатического признания. Протягивая правую руку диктатуре, а левую оппозиции, Соединенные Штаты гарантировали себе непременный успех, вне зависимости от хода событий[348].

Тем временем Франко продолжал снижать свой военный пыл. В своем выступлении 17 июля 1942 года перед Национальным советом FET-JONS число проверенных сторонников лозунга «Испания может мобилизовать свои войска» снова увеличилось «до трех миллионов», однако они больше не собирались защищать дорогу на Берлин и готовы были отправиться воевать лишь при том условии, «если судьба приблизит к нашим границам коммунизм или другие связанные с ним опасности». В тот же день было объявлено о создании испанских кортесов. Корпоративная палата повторяла основные положения, изложенные Серрано Суньером в его предварительном проекте 1940 года, в то время как сам куньядиссимо терял влияние в пользу Арресе, уполномоченного публично представить новый закон, с помощью которого он пытался избавиться от постоянного чувства временности, которое сопровождало диктатуру с конца гражданской войны[349].

Названные «высшим органом участия испанского народа в государственных делах» франкистские кортесы состояли из различного числа прокурадоров. Таково было официальное название, которое стремилось избежать каких-либо намеков на политическую культуру либерализма XIX века, полученное совокупностью его членов, назначаемых непосредственно Франко, представителей городских общин и муниципалитетов, различных экономических институций – профессиональных колледжей, университетов и единого профсоюза – и собственно прокурадоров в силу занимаемой должности, как членов Национального совета и кабинета министров. Их функция была законодательной, но, поскольку Франко сохранил за собой право «диктовать правовые нормы общего характера», они представляли собой скорее «инструмент сотрудничества», нежели основной движущий фактор. Кроме того, по крайней мере до их реформы в середине шестидесятых годов, вся работа по «подготовке и разработке законов» выполнялась в «соответствующих комиссиях», а не в ходе открытых дебатов. Основная причина заключалась в нежелании самого Франко придерживаться какой-либо формы парламентской практики. В этом смысле, если верить мемуарам Мартинеса де Бедоя, каудильо лично передал министру юстиции Эстебану