Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Бильбао следующий приказ: «Я не хочу видеть Виктора Прадеру в Ассамблее Примо де Риверы». Иными словами, он хотел избежать проблем, которые порождала любая дискуссия на пленарном заседании, иной раз непреднамеренно, как это было в случае с теоретиком карлистов во время предыдущей военной диктатуры[350].

За короткий промежуток времени режим публично понизил степень своей идентификации с осью и заложил минимальные основы для ее институционализации. Однако и то и другое движение происходило в ответ на внешние события, а не в результате внутренней эволюции, направленной на создание открытого общества, сближение с политическими позициями союзников или принижение реальной власти диктатора[351]. А чтобы никто не впадал в заблуждение, франкистские власти, не колеблясь, взяли себе за правило регулярно показывать зубы. Так, 24 июля 1942 года они казнили анархиста и бывшего министра промышленности республиканца Жоана Пейро, незаконно экстрадированного из Франции в феврале 1941 года, а 8 августа пала на печально известную стену Патерна Мария ла Хабалина, бывшая ополченка Железной колонны. Не удовлетворившись этим, 11 августа 1942 года они вынесли предупреждение новым морякам, казнив в Альмерии восемь человек, осужденных за «преступление, заключавшееся в участии в мятеже в рамках подпольной организации марксистского толка для пропаганды, агитации, действий и помощи красным».

Под такими серьезными обвинениями оказалась группа оппозиционных студентов, которые в начале 1941 года занимались расшифровкой новостных выпусков Би-би-си, переводом и распространением их по провинции и Кампо-де-Гибралтар, одна из ее членов, Энкарнасьон Маганья, работала в местном английском книжном магазине. Как мы замечали ранее, режиму было прекрасно известно, что британское радио прослушивается подпольно. Но одно дело позволить представителям среднего и высшего классов потихоньку отводить душу, и совсем другое – допустить, чтобы информация доходила до более широкого круга населения и способствовала созданию сети сопротивления. После доноса военный трибунал осудил многие сотни задержанных под личным наблюдением военного губернатора Рикардо Алонсо Веги, брата другого офицера, пользующегося наибольшим доверием Франко, Камило Алонсо Веги, заместителя секретаря и сторожевого пса Хосе Энрике Варелы в Министерстве обороны. Вероятно, ввиду молодости осужденных смертные приговоры временно остались без исполнения. Семеро из задержанных были заключены в тюрьму Инхенио в Альмерии, а Энкарнасьон Маганья была помещена в провинциальную женскую тюрьму, широко известную как «Гачас Колорас»[352].

Однако несколько месяцев спустя ситуация изменилась. Столкнувшись с ростом популярности дела союзников, глава государства сам одобрил чрезвычайные статьи для контрпропагандистских групп, предупредив при этом о последствиях, которые «некоторые иностранные радиопередачи могут вызвать в сознании тех, кто из-за недостаточной твердости убеждений представляет собой подходящую почву для прорастания идей, противоречащих доброму имени Испании и ее институций»[353]. Исполнение приговоров по делу «Английской стороны» по-прежнему оставалось до ужаса несоразмерным, тем не менее это был лучший способ показать твердость своей руки. Согласно франкистской логике, превентивные репрессии предотвращали последующее столкновение с нежелательными ситуациями.

Строгий контроль за информацией должен был стать определяющим всего несколько дней спустя, 16 августа 1942 года, когда стало известно об инциденте, произошедшем в храме Богоматери Бегонья, возвышающемся над городом Бильбао. Празднование Успения Пресвятой Богородицы в базилике, пользующейся большой популярностью, но имеющей политическое значение, поскольку оттуда Сумалакарреги окружил виллу Нервион, должно было превратиться в демонстрацию сил традиционалистов. Для этого съехались представители всех отрядов карлистов, ветераны гражданской войны во главе с заместителем министра внутренних дел Антонио Итурменди, министром авиации Хуаном Вигоном и под председательством Хосе Энрике Варелы, тесно связанного с Бильбао благодаря браку с богатой наследницей, проживающей в элитном районе Негури. Зная о намерениях карлистов, твердое ядро баскского фалангизма поклялось испортить им праздник на фоне сильной напряженности между селекторатами из-за снижения шансов на участие в войне. Неслучайно несколько участников беспорядков, которые были организованы на выходе с религиозного мероприятия, закончившегося тем, что в присутствующих бросили две ручные бомбы, только что вернулись в Испанию после службы на Восточном фронте в составе «голубой дивизии».

Доложив Франко о случившемся, экономически мотивированный Варела сообщил генерал-капитанам, что речь идет о нападении фалангистов на армию, в то время как Галарса телеграфировал в том же духе гражданским властям. Однако фалангизм выдвинул военачальнику свою собственную версию, в которой говорилось о криках против правительства и «да здравствует король» как о причине, вызвавшей противостояние. Во время управления кризисом Карреро Бланко проявил себя как умелый советник не только по военным вопросам, но и по вопросам внутренней политики. Он высказал предположение, что отставка Варелы и Галарсы – отправляя свои послания, они действовали без соблюдения субординации и сделали инцидент достоянием общественности, и то и другое Франко не прощал – должна быть уравновешена принесением в жертву какого-нибудь деятеля единой партии. В противном случае недовольство охватит армию, а этого каудильо позволить себе не мог. То, что начиналось как кризис, в итоге превратилось в удачный шанс. Вот уже некоторое время Франко хотел отделаться от своего зятя в политическом плане, и все вовлеченные в это стороны, включая страны оси и союзников, приветствовали это решение, поскольку всем надоел самонадеянный министр иностранных дел, которого никто не счел нужным защищать. По словам Пола Престона, «для Франко храм Богоматери Бегонья означал политическое совершеннолетие. Он никогда больше не будет зависеть от кого-либо так, как зависел от Серрано Суньера»[354].

Конец пути Серрано повлек за собой укрепление политической карьеры Карреро Бланко. Новый «любимец» Франко обладал рядом основных характеристик своего предшественника. Как и многие из тех, кто всегда был верен Франко, Карреро также потерял во время гражданской войны близких родственников – его брат Хосе был застрелен в Альмерии, в результате чего у отца случился сердечный приступ, в то время как другой брат, Камило, умер в 1947 году от последствий ранений, – и скрывался в революционном Мадриде. У него, таким образом, были хорошие связи в различных кругах селекторатов, поскольку его военный статус, который, несомненно, нравился Франко, связывал его лично с Альберто Мартином-Артахо, одним из влиятельных людей ACNP, с которым он познакомился, получив убежище во французском посольстве во время войны. Не был он чужд и FET-JONS, как утверждают некоторые свидетели. Так, благодаря неофалангисту Гамеро дель Кастильо он получил свое первое назначение на политическую должность, а именно в качестве национального советника Движения. Его сомнения относительно партии в большей степени были связаны с ее интеллектуальным превосходством и стремлением увеличить свою долю власти – оба этих обстоятельства он считал проявлением недисциплинированности. В этом отношении его главное отличие от Серрано Суньера заключалось именно в отсутствии личных амбиций и абсолютном уважении к иерархии Франко[355]. Отныне никто уже не мог подвергнуть ее сомнению, поскольку, еще не осознавая важности этого жеста, каудильо воспользовался отставкой Серрано, чтобы претендовать на пост руководителя Политического совета