Предательство в Шервудском лесу - Эми С. Кауфман

Его жаркие губы прошептали ей прямо в ухо:

– Я знаю, что ты меня видишь, Джейн. Видишь лучше, чем все остальные. Но что именно ты во мне видишь?

– Я…

Она повернулась к нему лицом, почти коснувшись губам его губ, потому что теперь уже не было смысла отрицать очевидное, теперь, когда они стояли так близко друг к другу и… Из леса донесся крик, и они оба вздрогнули.

Робин резко отпрянул от Джейн, не сводя с нее глаз, словно кот на охоте.

– Вот вы где! – крикнул Малютка Джон. – А я уж думал, что вас двоих съели волки!

– Джейн только что подошла и позвала меня к вам, – легко солгал Робин.

Джейн захотелось провалиться сквозь землю.

– Там еще оставалось вино, когда я уходил. Если ты поторопишься, может быть, тебе тоже достанется. – Джон отошел подальше от святилища, достаточно для приличия, но не для уединения. – А теперь вам бы лучше уйти. – Он приспустил штаны, и Джейн ахнула от смущения и поспешно отвернулась. – Мне надо отлить.

Джейн уже собралась уходить, но снова почувствовала рядом Робина.

– Бран не пошел тебя искать, – пробормотал он, проходя мимо, и вновь легонько коснулся ее руки, отчего все ее существо вспыхнуло и заискрилось. – И не заступился за тебя. Помни об этом. – А потом Робин исчез, растворился в лесу, и Джейн не придумала ничего лучше, кроме как последовать за ним к разбойничьему костру.

Глава двенадцатая

Джейн стояла одна на пороге своего старого дома. Именно так она мысленно назвала его теперь: старый дом. Собственно, почему бы и нет? Жена Хью, Филиппа, скончалась на Пасху. Не прошло и недели после похорон, как Сибилла передала весточку в королевскую усадьбу – через наемного гонца, словно деньги уже ничего для нее не значат, – сообщила, что она переехала в город и что Джейн надо бы наведаться в родительский дом и забрать свои вещи, прежде чем их растащат нечистые на руку соседи, заезжие воры и бог знает кто еще. Джейн знала, что братья уж точно не станут туда возвращаться. Ральф забрал все, что мог, когда отправился к Питеру в Ньюарк- на-Тренте, а Адам не хотел ничего от своей прежней жизни, если оно идеально не вписывалось в его новую. По мнению Питера, Адама и, может быть, даже Ральфа, Джейн и Сибилла, которые годами кормили их и одевали, были им только обузой.

Дом стоял на опушке леса, поэтому здесь никогда не бывало светло, но сейчас он казался особенно сумрачным и каким-то зловеще тихим. Холодный очаг был забит серым пеплом, перед ним одиноко валялась брошенная кочерга. С потолка капала вода, барабаня по полу рядом с заброшенным очагом, словно медленная капель ранней весной. На полу собралась лужа, в которой плавало несколько листьев, упавших через дыру в крыше. Раньше они были ярко-зелеными, но теперь побурели от гнили.

В доме осталась какая-то мебель: старые стулья, колченогий обеденный стол. Когда Джейн была маленькой, этот стол ей казался огромным, а теперь вдруг стал крошечным, словно игрушечным. Мебель в доме у Хью наверняка была лучше, и, вероятно, его большой дом согревал далеко не единственный очаг. Старая мамина кровать стояла за обветшалой глинобитной стеной, которую когда-то соорудил отец, чтобы обеспечить себе с женой хоть какое-то подобие уединения. Наверное, в доме остались какие-то вещи Сибиллы – все, что теперь сделалось для нее слишком бедным, а значит, ненужным, – но Джейн даже не стала смотреть. Все равно мамины платья ей не подойдут. Будут слишком короткими и слишком тесными в талии.

Осталось только проверить варенья. Сибилла, конечно, взяла их с собой – зачем пропадать доброй еде? Но когда Джейн начала подниматься в кладовку на чердаке, ее охватило дурное предчувствие. И действительно, ее горшки были брошены, самые старые даже успели покрыться белым налетом плесени. Клубничное варенье с лепестками роз, которое Джейн оставила настояться для сладости, грозило скоро испортиться, если уже не испортилось. Если нет, его еще можно продать. Хотя стоит ли утруждаться: упаковывать эти горшки и везти их в усадьбу на лошади, молясь, чтобы они не разбились в дороге? И зачем мастеру Эдо варенье, которое вот-вот прокиснет? Да и деньги, которые Джейн получит на рынке за эти домашние заготовки, были ничтожны по сравнению с теми деньгами, что она потеряет, если отпросится с кухни на целый день, чтобы съездить на рынок. За тот же день в королевской усадьбе она заработает гораздо больше.

Джейн решила оставить все здесь. Ее утренняя поездка обернулась такой же напрасной тратой времени, как поход на кладбище в надежде поговорить с мертвыми. Она почувствовала себя глупо, что пришла в этот дом. Несмотря на холодное послание Сибиллы, в глубине души Джейн ожидала увидеть, что мать сидит за столом, как это было после внезапного ухода Джона Кроу, сидит и рыдает, что с Хью все-таки не сложилось, что он ее бросил, как бросили все остальные, и что она была дурой, наивной и легковерной. Джейн сказала бы маме, что не надо печалиться, что ее жалованье в королевской усадьбе прокормит их обеих. Что Сибилла будет сыта, и согрета, и свободна от необходимости угождать мужчинам.

Но этого не случилось. Хью сдержал свое слово и женился на Сибилле, и та с радостью отказалась от прежней жизни, словно годы, проведенные с Джейн, ничего для нее не значили. И Джейн понимала, что лучше не навещать мать в Мансфилде. Сибилла не хочет никаких горестных напоминаний о своем низком происхождении, особенно теперь, когда она играла роль заботливой новой жены, что утешает скорбящего вдовца. Сибилла наверняка вывернула свою историю наизнанку, выставляя себя героиней, и в итоге сама поверила в эту ложь, потому что это было ей на руку.

Внезапно Джейн охватила тревога, словно старый дом рушился прямо вокруг нее, и ей нужно было бежать: куда угодно, лишь бы подальше отсюда, подальше от пыли, плесени и испорченного варенья, от былой злости и грусти, что грозили ее раздавить. Ей бы следовало вернуть лошадь Брану, но Джейн не хотела возвращаться в усадьбу, где она снова исчезнет, превратится в еще одну серую мышку, шуршащую под ногами у знатных вельмож, в невидимку, которую так же легко позабыть, как ее забывали здесь, дома. В город тоже нельзя, потому что она не одета для города. Утром она надела лишь длинную рубаху, чулки и старые сапоги брата, и