Предательство в Шервудском лесу - Эми С. Кауфман

– Ну… – Он издал фальшивый, дрожащий смешок, словно хотел показать, будто он совершенно спокоен, даже будучи привязанным к дереву, словно норовистый гончий пес. – Как я, по-твоему, буду есть со связанными руками?

– Твоя правда! – Робин кивнул Уиллу. – Развяжи нашего гостя, Уилл. Я принесу ему таз омыть руки. А ты, Мук… – сказал он, и Мук поморщился при звуках своего имени, хотя это было всего лишь прозвище. – Принеси хлеб, сыр и вино.

– Это глупая затея, – пробормотал Джон себе под нос, но достаточно громко, чтобы его услышали все. Джейн хотелось провалиться сквозь землю. Что поручит ей Робин? И назовет ли по имени, как всех остальных? Если да, то ей можно проститься с работой в королевской усадьбе. Брат Годрик не видел ее лица, но он знал ее имя. Он запомнит все, что сейчас происходит в лесу: все их лица и имена, все, что он здесь пережил.

– Этот монах нам не опасен, – сказал Робин. – Ведь правда, добрый монах? А если я ошибаюсь, наши стрелы уж точно быстрее его ног. Малютка Джон, принеси таз, чтобы наш гость мог умыться.

Джон зарычал, когда Робин назвал его по имени, а Джейн чуть не ахнула вслух. А потом она вдруг поняла, что Робин обращался вовсе не к Джону. И вообще на него не смотрел.

Он смотрел на нее.

– Принеси таз, Джон, – повторил Робин, не сводя с нее глаз. – И поторопись.

Джейн изумленно уставилась на него из-под капюшона. Глаза настоящего Малютки Джона широко распахнулись, когда он раскусил хитрость Робина, и при этом он выглядел таким возмущенным, словно вот-вот взорвется и потребует свое имя назад.

– Малютка Джон. – Монах рассмеялся, словно они с Робином вдруг заделались лучшими друзьями. – Он и вправду слегка маловат.

– Мал, да удал, – сказал Робин. – Он воткнет меч тебе в глотку быстрее молнии, хотя соображает чуток туговато. Ну же, Джон! – крикнул он.

Стряхнув с себя оцепенение, Джейн бросилась к умывальному тазу, который Мук оставил рядом со свежим сыром, ранними весенними ягодами и буханкой хлеба. Она подняла таз и поставила его к ногам монаха, стараясь согнуться как мужчина, а не как женщина: неловко сгорбившись, а не изящно присев. Она натянула рукава на руки, скрывая их от монаха, и молилась, чтобы он не заметил, что ее руки трясутся так сильно, что вода в тазу плещется, словно бурное море.

– Спасибо, добрый человек, – сказал брат Годрик.

Джейн отступила подальше, опасаясь, что он заметит что-нибудь подозрительное, если она подойдет слишком близко, что-нибудь, что могло ее выдать.

Закончив смывать с рук кровь и грязь, брат Годрик подхватил таз и вылил воду себе на голову, чтобы умыть и лицо тоже. Джейн протянула ему чистую тряпку. Монах вытер лицо и ухмыльнулся, глядя на нее.

– Он еще и молчаливый, как я погляжу.

– Это печальная история, – мрачно проговорил Робин, но подмигнул Джейн, так, чтобы не видел монах. – Люди шерифа отрезали ему язык.

Брат Годрик вновь побледнел.

– Боже правый… я… – Он перевел пораженный взгляд с Робина на Джейн, и Уиллу с Туком пришлось отвернуться, чтобы не рассмеяться.

Лицо Джейн горело под маской. Слезы обожгли глаза, так внезапно и глупо, будто с нею и вправду случилась такая беда. Она в самом деле выставила себя дурой. Что сказал бы на это Бран, будь он здесь? Он бы точно ее задразнил. Сокрушался бы, что ей и впрямь не отрезали язык, каждый раз, когда она начинала его бранить. Эта мысль разозлила ее еще больше.

Но Робин только пожал плечами, словно речь шла об отрезанной пряди волос.

– Жизнь – тяжелая штука, монах, за пределами ваших аббатств, замков и поместий. Но и здесь, в лесу, пировать мы умеем.

Джейн была так напугана, что только сейчас обратила внимание на запах жареного мяса, что просачивался сквозь маску и кровь у нее во рту. Она прикусила себе щеку до крови, пытаясь не заговорить, словно хотела сама откусить себе язык, превратив слова Робина в правду.

– Пир, поистине дивный для лесных людей. – Брат Годрик отломил себе большой кусок хлеба.

– Ешь и пей сколько хочешь, монах, – сказал Робин. – Считай это платой за твой тяжелый путь сюда, к нам.

Сначала они ели молча. Джейн убрала с лица платок, но повернулась спиной к Годрику. Кусок не лез в горло. Она смогла съесть лишь чуть-чуть хлеба и сыра. В основном она пила вино, пока в голове не настало блаженное отупение, сгладившее все острые углы.

Когда монах хорошо угостился и выпил вина, Робин спросил:

– И в каком же аббатстве ты служишь, добрый монах?

– В аббатстве Святой Марии, – ответил брат Годрик. – Но это не значит, что я поддерживаю аббата…

Робин моргнул, словно слова монаха не значили ничего, но Джейн поняла, что они значили очень многое. Она видела точно такое же сосредоточенное выражение на лице Робина, когда он натягивал тетиву на состязании по стрельбе в доме шерифа.

– Значит, ты всей душой предан Пречистой Деве?

– Да, конечно, – ответил монах. – Дева Мария была женщиной доброй, скромной и честной, не то что нынешнее женское племя. Она знала свой долг.

– В самом деле. Говорят, Дева Мария распознает ложь еще до того, как та сойдет с языка, и что Она отвращает свой лик от нечестивых лжецов, ибо слова их молитв жгут Ее уши, как пчелиные жала.

– Вот потому-то она и не внемлет женским молитвам, – поддакнул брат Годрик. – Только молитвам совсем юных девочек, лишком чистых, чтобы прыгать по мужским постелям, а потом этим хвалиться. – Он от души рассмеялся собственной шутке, и некоторые из людей Робина тоже расхохотались, хотя никто не взглянул в сторону Джейн. Она сделала долгий глоток вина. И вправду смешно, подумала Джейн, что этот монах так восторженно отзывался о женщине, которую никогда в жизни не видел, и относился с таким презрением к женщинам, которых видел каждый день.

Брат Годрик почувствовал, что разговоры о Деве Марии приятны его пленителям.

– Я слуга Пресвятой Девы, – добавил он с излишним пылом. – Как пристало всем нам. Я служу Ей каждый день. Я действую и говорю от Ее имени, во всем и всегда.

– Я тоже, добрый монах. – В голосе Робина вновь зазвучала насмешка. – И какую же должность ты занимаешь в аббатстве на службе у Пресвятой Девы?

– Я… э… – Монах внезапно стушевался. – Я главный келарь аббатства и заведую винными погребами. – Он смущенно поднял взгляд, будто все знали, что разливать вино