Предательство в Шервудском лесу - Эми С. Кауфман

кожи – и гораздо шире обычных. Тяжеловаты для лошади. Да и сам тучный монах тоже добавлял веса, что наверняка замедляло его путешествие. Неудивительно, что он не смог скрыться от Джона и остальных людей Робина, когда те подловили его в лесу.

Джейн ощупала подкладку седельных сумок, которая топорщилась так, словно была соткана из камней, а не из льна. Что-то было под нею припрятано, и Джейн сомневалась, что это четки. Да, у нее под рукой обнаружился распущенный стежок, свисающая петлей нитка. Джейн воспользовалась ножом, который дал ей Робин, и распорола подкладку. Просунула пальцы внутрь, нащупала что-то твердое и вытащила на свет. Кошелек, туго набитый монетами. Значит, вот где монах спрятал деньги.

Джейн заглянула в кошель и ахнула. Там было явно побольше, чем несколько шиллингов. И под подкладкой лежало что-то еще. Может, там спрятано два кошелька – или больше?

Джейн сняла сумки с седла и аккуратно выложила на землю пожитки монаха: чистое исподнее, кувшинчик с вином и богато украшенный золотой кубок, который сам по себе мог бы покрыть большую часть долга Робина. Опустошив сумки, Джейн разрезала швы на подкладках сгорая от любопытства.

Кошельков было много. Седельные сумки монаха были набиты монетами. Джейн могла бы забрать эти деньги и лошадь, уехать в другое графство, подальше отсюда, и жить там как герцогиня, если бы у нее хватило смелости. При виде всех этих денег в дорожных сумках монаха у нее в голове все сразу встало на свои места. Она больше не сомневалась в Робине. Вот оно, перед ней: подтверждение, с каким предательством он боролся и ради кого. Жалкие крохи еды в ее старом доме, испорченное варенье и заплесневелый пол, дырявая крыша и крошечный огородик, урожая с которого не хватало на зиму, – вот и вся ее жизнь. Все, что она знала с рождения. А вот монах, перед которым ей приходится склонять голову и прислуживать ему за столом, и его седельные сумки, где спрятано столько денег, что их хватило бы накормить Джейн и всех ее братьев на десять жизней вперед. Он прибрал их для себя. Для себя и своих братьев, этих людей, утверждающих, что они отдают Господу все, чем владеют.

И у брата Годрика хватило наглости называть женщин лживыми.

Джейн все еще кипела от злости, когда услышала свое имя – вернее, имя Джона, – которое выкрикнули с поляны, где мужчины доедали мясо и допивали вино. Робин звал ее обратно. Брат Годрик, должно быть, обливался холодным потом под своей рясой, если только не считал Джейн слишком глупой, чтобы найти его деньги. Возможно, именно так он и думал. Почему бы и нет? Такие, как Джейн, всегда считались глупцами, разве не так? Глупцами, что кланялись и раболепствовали перед слугами Божьими, которые сгребали все деньги от церковных сборов и везли их в свои аббатства, спрятав под подкладкой седельных сумок. Она злилась на Уилла за его гнусные слова о духовенстве, но он говорил чистую правду. Возможно, не о скромных священниках низшего ранга – таких, как ее брат, – а об аббатах и иже с ними, ходивших по лепесткам роз и восседавших на золотых тронах. Джейн с гневом подумала о том, как усердно она трудилась, чтобы Адам смог принять свои обеты, и как усердно трудился он сам, подчиняясь воле жадных людей вроде Годрика и отца Симона, потому что все верили, что Бог избрал их править миром.

Джейн сама удивилась огню, разгоревшемуся в ее сердце. Но этот огонь помог ей почувствовать себя Малюткой Джоном, настоящим разбойником из Шервудского леса. В каком-то смысле этот маскарад ее освободил. Ярость, которую ей приходилось душить в себе, будучи служанкой Джейн, призванной всем угождать, теперь могла вольно гореть под маской, скрывающей ее лицо, и никто не подумает о ней плохо. Уж точно не Робин и не его люди.

Джейн вернулась в разбойничий лагерь и с большим удовольствием наблюдала, как взгляд монаха метнулся к седельной сумке у нее за плечом, к кувшину вина и золотой чаше у нее в руках. Пусть брат Годрик дрожит, будто мышь. Как дрожал, когда Робин назвал свое имя. Теперь у Джейн тоже была эта сила: сила, способная лишить врага мужества, – и она ощущала ее как удар молнии, пронзивший ее насквозь.

Она позволила себе насладиться мгновением злорадного предвкушения. Она встретилась взглядом с Робином, и в его глазах читалось явное одобрение. А затем Джейн вывалила содержимое седельной сумки прямо на скатерть, расстеленную на земле, как сделал сэр Ричард на пиру в королевской усадьбе. Кошельки монаха раскрылись, монеты рассыпались с громким звоном.

В благоговейном молчании люди Робина наблюдали, как последняя монета скатилась со скатерти на траву. Джейн швырнула на землю пустую седельную сумку и скрестила руки на груди, возвышаясь над монахом, словно она и вправду была Малюткой Джоном.

Уилл присвистнул.

– Долг сэра Ричарда выплачен, и сама Дева Мария о том позаботилась.

Монах в ужасе поднял глаза на Джейн.

– Как ты..? – начал он хриплым шепотом.

– Малютка Джон видит все, что сокрыто, – сказал Робин. – Вмиг вычисляет любые секреты, да, Джон? Как ворон, высматривающий добычу.

Настоящий Джон презрительно фыркнул. Джейн не могла говорить, поэтому снова встретилась взглядом с Робином и улыбнулась под маской.

Годрик попытался объясниться, все так же хрипя и волнуясь:

– Послушай, добрый человек, – начал он. – Это не мои деньги. Это налоги, собранные в Мансфилде. Это деньги аббатства. Деньги для церкви. Они пойдут на богоугодные дела. Во славу Девы Марии! Ты же не станешь грабить саму Богородицу!

Робин присел на корточки перед монахом, так близко к ногам Джейн, что она ощутила тепло, исходившее от его тела.

– И на какие же богоугодные дела пойдут эти деньги, мой добрый монах?

– На… на помощь бедным! – выпалил брат Годрик, но выдал себя в головой, покраснев до корней волос.

– Я и хотел бы тебе поверить, – тихо произнес Робин, – но один раз ты уже мне солгал. Насчет своих денег. Ты ел мое мясо и хлеб, но гость из тебя нехороший, твой язык полон лжи. И как же мне тебе верить, когда ты пойман, как крыса в лапах кота, и у тебя есть причины солгать мне снова? Откуда мне знать, что эти монеты пойдут именно на помощь бедным, а не на то, чтобы набить твое жирное брюхо и наполнить твой погреб отменным вином? Разве так служат Пречистой Деве? Разве тебе не положено восстановить Ее доброе имя и подтвердить Ее добродетель