Тайное книжное общество - Маделин Мартин

– У нее был сын. – Тонкий голос медиума задрожал от волнения. – Тот, кого она любила всем своим сердцем. – Миссис Пэриш погладила ободок кольца так, как гладила щечку сыночка Элеонора. – Но после родов ее завлекла в свои сети депрессия. И ввергла ее во мрак безумия, вырваться из которого она не смогла даже ради сына.

Глаза Лавинии расширились еще больше:

– Что же произошло?

– Она пыталась справиться, – продолжила медиум. – Каждый день пыталась. Но подавленность была слишком сильной и всепоглощающей. И в один погожий весенний день – слишком прекрасный, чтобы это можно было вынести, – она поцеловала своего дорогого мальчика, открыла окно… – Внезапно миссис Пэриш положила кольцо на стол перед леди Даксбери – как будто оно испепелило ее изнутри, – и боль прекратилась.

Если медиум и плакала под плотной вдовьей вуалью, то теперь уже не одна. Элеонора провела пальцем по своей щеке, влажной от слез.

– Она не была сумасшедшей. – Ее шепот прозвучал так слабо, что тут же растворился в воздухе.

Но в гостиной было так тихо, что она привлекла внимание всех женщин без исключения.

Внутри у Элеоноры как будто что-то вспыхнуло – жгучая боль за женщину, не сумевшую побороть это глубинное, сбивающее с толку чувство безнадежности.

– Она не была сумасшедшей, – с горячностью повторила Элеонора, нарушив тягостное молчание. – Со мной было нечто подобное. Когда родился сын. Малыш был чудесный, идеальный во всех отношениях. И я была здорова. Телом, по крайней мере. А вот мое душевное состояние… оно изменилось. Меня захлестнула тоска. Каждый день казался унылым. Бесконечным. Невыносимо мучительным.

– Да, – выдохнула медиум.

– Когда я испугалась, что мне этого больше не стерпеть, та мрачная темнота, в тисках которой я находилась, наконец, отступила. – Элеонора покачала головой. – Я не знаю, что вызвало у меня такой упадок духа, но я благодарна Господу за то, что это состояние прошло. А этой женщине не посчастливилось так, как мне.

– Ты переживала из-за того, что думала, будто сходишь с ума? – спросила Лавиния.

– А какая женщина не опасается этого? – с кривой ухмылкой воскликнула Роза. – Если от тебя ждут только милой, пустой улыбки. И любое отклонение в поведении расценивается, как истерия.

– Вот почему мы должны быть сильными и поддерживать друг друга. – Графиня подобрала кольцо и с нежностью провела подушечкой указательного пальца по гладкому золотому ободку. – И мы должны быть сильными также в память о бывшей леди Даксбери, матери моего покойного мужа. Ее история была похоронена вместе с ней. Моему супругу ее раскрыл лишь на смертном одре его отец. Муж так и не понял, почему она так поступила. Я думаю, что именно из-за этого он… – Графиня поколебалась. – Он разными способами пытался превозмочь боль из-за этой утраты.

Леди Даксбери резко повернулась к спиритуалистке:

– Вы можете сказать ей, что мы понимаем ее боль, что она среди подруг? Что вместе мы сила?

Миссис Пэриш положила кисть на руку графини – ту, в которой она держала кольцо.

У Элеоноры появилось ощущение легкости – такое же осязаемое, как и страдание, которое она испытала до этого.

– Она уже знает. – Выпустив руку графини, миссис Пэриш натянула на свои бледные руки черные перчатки. – Благодаря вам она обрела покой.

Через несколько минут, в задумчивости – каждая погруженная в свои мысли – они покинули гостиную.

– Я была на одном спиритическом сеансе ранее, – сказала Роза, когда они начали подниматься по лестнице. – Но тот был откровенным надувательством. А этот показался мне… почти реальным.

Он не мог показаться почти реальным. Потому что состоялся на самом деле! Они действительно пообщались с помощью медиума с прежней леди Даксбери. Элеонора прочувствовала это всеми фибрами своей души.

Внезапно Роза схватила ее за руку.

– Что та…? – Слова замерли у нее на губах: Взгляд миссис Вартон был устремлен на портрет.

Элеонора повернулась лицом к картине и… ее пробрал сверхъестественный холодок.

Если раньше от портрета исходили только боль и печаль, то теперь он излучал тепло и удовлетворенность. Глаза женщины искрились, а уголки рта, казалось, приподнялись. Словно в улыбке.

– Она не выглядела так раньше, – пробормотала Роза. – Ведь правда?

– Я… – Элеонора осеклась.

Потому что картина не изменилась. Глаза женщины по-прежнему смотрели на них сверху вниз, и ее губы оставались расслабленными.

И все-таки… мука ушла, ее сменила тихая радость.

Неужели она, и в правду, сейчас улыбалась?

Но если Розой завладела тревога, то грудь Элеоноры вдруг заполонила надежда. Сила сплотившихся женщин действительно творила чудеса.

Снова оказавшись в своей комнате, она покопалась в нижнем белье, которое привезла с собой, и извлекла дневник леди Даксбери. Ей и в голову не пришло бы стащить его из лондонской библиотеки графини, если бы не поручение: добыть информацию о леди Мэддлсон. А до той главы дневника, где о ней говорилось, Элеонора еще не добралась.

Отчаянно желая найти то, что ей нужно было узнать, женщина открыла синюю кожаную обложку и принялась читать.

Глава тридцать первая

Дневник леди Даксбери

Февраль 1888 г.

Джордж смертельно болен.

Я пишу эти строки, сидя у постели сына. Свистящий хрип, вырывающийся из глубины его маленькой груди, – единственный признак того, что жизнь еще теплится в теле моего мальчика.

Сайлас говорит, что я сумасшедшая, раз дежурю денно и нощно в комнате сына. Но меня больше не волнует, что обо мне думают и как меня воспринимают другие. Они могут заточить меня в психиатрическую лечебницу, если посчитают нужным, но я отказываюсь отлучаться из этой комнаты, пока Джордж не станет снова жизнерадостным ребенком с румянцем на щечках.

А Сайласу гореть в аду! Ему и его проклятой чернильнице, из-за которой случилась эта трагедия.

Джордж зашел в кабинет мужа когда тот работал. Сайлас утверждает, что сын стал чересчур бойким и энергичным, но такими ведь и должны быть все мальчики. И якобы, носясь по кабинету, опрокинул ненароком чернильницу на какой-то важный документ мужа. Сын однако рассказал мне другую историю. По его словам, Сайлас пришел в ярость из-за его прихода и в порыве раздражения сам стукнул кулаком по чернильнице.

Как бы рьяно муж не сваливал вину на Джорджа и как бы не старался извратить мои слова, но у меня нет никаких сомнений в том, кто виноват в происшедшем.

И кто жертва.

Ох, мой мальчик. Мой дорогой