Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

то, лучше и не показывать носа близ его логовища. Выгнанный голодом из лесу зверь отличается неслыханной в обыкновенное время дерзостью, и всякая попытка торопливого и легкомысленного путника «проскочить» мимо логовища ламазы[50] кончается очень часто трагически. Да и без того немало горя и слез приносит селениям соседство голодного хищника.

До чего доходит отвага и дерзость этого зверя, можно судить по тому, что спустя несколько месяцев (это было всего три года назад) мне показывали свежие следы его лап на железнодорожной насыпи, сооружавшейся в то время верстах в сорока от Владивостока. Тигр решился явиться сюда из соседнего леса, невзирая на то, что днем на том самом месте, по которому он ночью бродил, работали сотни рабочих, невзирая на то, что на расстоянии каждых семи — восьми верст по сооружаемой линии расположены были бараки рабочих и горели костры!..

Остальная часть ночи прошла без особенных приключений, и к утру мы уже приближались к селу Тизин-хе. Дорога шла пока по горам и обширным уклонам, мимо дремучей тайги. Слева поднимались покрытые зеленым покровом величественные горы, справа — далеко до горизонта расстилалась тайга. Там и сям виднелись гигантские лесные просеки, уходящие далеко в глубь дремучего леса. Местами открывались печальные виды: перед глазами проходили целые леса почерневших, обуглившихся голых жердей... Словно гигантские палки воткнуты в землю. Это — последствие «палов»[51], бывших недавно здесь.

Мы выехали на вершину горы. Тайга отошла в сторону. Горизонт опоясывался с одной стороны причудливыми очертаниями гор, с другой — величественным видом обширной зеленой долины. Горячее солнце медленно катилось по изумрудному небосклону. Смотришь на окружающие красоты и глаз не можешь оторвать: куда ни взглянешь, — одна картина величественнее и великолепнее другой. Какое-то странное безмолвие и спокойствие разлиты в окружающей природе.

Но, вот, в отдалении показались признаки поселения, — первого человеческого жилья, которое нам приходится встретить на нашем пути.

Это — Тизин-хе, одна из самых старых в крае корейских деревень. Еще не доезжая её двух-трех верст, нам уже приходится ехать мимо прекрасно обработанных и выхоленных полей, представляющих собой чрезвычайно отрадное и приятное для глаз зрелище. Когда глядишь на эти ровные и стройные ряды культурных злаков, без малейшего признака сорных трав, то как-то не верится, чтобы так могли выхолить поле те самые корейцы, с именем которых обыкновенно связывается представление о непостижимой лени, лукавстве и вопиющем безделье. Еще более скептически начинаешь относиться к обычной характеристике корейцев, когда проезжаешь ближе мимо полей и видишь, как отдельные группы этих странно, почти по-женски одетых людей любовно и кропотливо ползают между рядами хорошо взошедших злаков (расстояние между рядами — до одного аршина; корейцы обыкновенно только таким образом и сеют их на своих полях), тщательно вырывают каждый лепесток сорной травы, полют, окучивают всходы, отваливают от растений землю и т. п.

Работы на полях мы застали в самом разгаре. Местами уже снимали кривыми серпами буду (чумидза)[52], кукурузу, гаолян[53] и бобы, местами же готовились к осенней вспашке, производимой здесь, главным образом, при помощи собственных рук обладателей поля[54]. Только в двух-трех местах я видел, чтобы пахали здесь на быках.

Но что это была за странная вспашка!

Она производится здесь с помощью мотыги или, вернее, лопаты («хоми» — по-корейски), заканчивающейся сверху кольцом. Один кореец наступает на заступ и вдавливает его в землю (говорю, именно, вдавливает, так как иначе я затрудняюсь назвать этот процесс), а двое других стоят рядом с ним и терпеливо дожидаются, пока их товарищ не окончит своего занятия; как только последний находит, что им сделано все, что могли от него ожидать, он отнимает руки от лопаты и спокойно закуривает свою неизменную ганзу[55]. Товарищи его неторопливо прячут тогда свои трубки за пояс, медленно берутся одной рукой каждый за верхнее кольцо (ручку) воткнутой в землю лопаты, а другими за привязанные к основанию ручки веревки, натуживаются, неспешно вынимают лопату и выбрасывают землю по другую сторону борозды. Все это было так странно, что я просто раскрыл глаза от изумления, когда увидел воочию, что три дюжих корейца едва справляются с тем, что делает у нас обыкновенно пятнадцатилетний парень. Притом же все это делалось так томительно-медленно, что мой спутник, довольно нервный субъект, глядя на них, заерзал на месте и раздражительно вскрикнул:

— Что это они? Смеются над нами или в самом деле работают! Ведь, они съедят больше, чем сделают.

Но оказалось, что корейцы вовсе не смеются над нами. Рядом с ними, на другом поле, мы увидели то же самое.

Я уже готов был окончательно отказаться от только что перед тем (при виде образцово культивированных полей) составленного мнения о кропотливости и трудолюбии корейца и вполне согласиться с распространенным мнением о непостижимой лени и слабосилии этого племени, блистательное доказательство которых я только что видел, как сейчас же вслед за этим увидал нескольких каули[56], которые на своих обычных рогульках, прикрепленных к спине, таскали на себе целые горы — до 5-6 пудов — сжатого хлеба за две версты до ближайшей деревни.

Есть что-то странное и непонятное европейцу в этом флегматичном и нищенском племени, полном самых противоречивых контрастов: лени и кропотливости, слабосилия и воловьей выносливости... Впрочем, я уже раньше, на примере владивостокских каули, видел все это... Я видел там, как эти несчастные готовы от голода горы таскать на себе, но стоит им заработать непосильным трудом одну-две копейки (это не преувеличение), как они прекращают работу, и вы уже не сдвинете их с места до тех пор, пока им снова буквально нечего есть. Позже, когда я ближе узнал этих людей, меня уже ничто в них не удивляло: я убедился в том, что ни один человек в мире не представляет собой таких противоположностей и не заключает в себе столько смешанного и противоречивого, сколько кореец.

Наша мерка к нему совершенно неприложима. В этих полудикарях как-то удивительно уживается наряду с первобытным невежеством почти поголовная грамотность, наряду с трусливостью, робостью и боязливостью — иногда чрезвычайная отвага, наряду с классической ленью — непостижимое трудолюбие, рядом с инертностью и индифферентизмом ко всему, даже к религии, — взрывы диких страстей. Уже один внешний вид их указывает на то, что эти люди — дети «природной страны контрастов», как многие — и совершенно справедливо — называют Корею: так, они отличаются иногда чудовищной нечистоплотностью и, вместе с тем, круглый год, в продолжении многих уже веков, одеваются