Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

class="p1">С другой стороны, даже юго-восточные (теплые) ветры не умеряют здесь климата в той степени, в какой этого можно было бы ожидать, даже принимая во внимание их неравную борьбу с дуновением северной тундры. Достигая летом своего максимального действия и почти вытесняя в это время своего конкурента, они, вместе с тем, нагоняют к нам с юга непроницаемые туманные массы, облекают в них землю и преграждают к ней доступ лучей теплого южного солнца. Несколько умеряется лишь температура в течении лета тем обстоятельством, что те же туманы препятствуют лучеиспусканию земной поверхности, испарению её влаги и задерживают трату ночной теплоты.

К счастью, «Теплые горы». т. е. хребет Сихотэ-Алинь, преграждают доступ туманам в течении лета внутрь Уссурийского края, но зато там господствуют летом проливные дожди, длящиеся иногда дня три-четыре подряд[45].

Здесь кстати заметить, что несоответствующая шпроте места суровость уссурийского климата, отличающегося, притом, резкой сменой сухой и ветреной зимы влажными и чрезвычайно туманными весной и летом (что влияет крайне неблагоприятно не только на растительную жизнь края, но даже на душевное состояние его обитателей и создает чрезвычайно опасные условия плавания у малообследованных еще берегов) породила в свое время — и не так давно сравнительно — немало любопытных и оригинальных проектов. Нашлись люди, которые на почве точного, будто бы изучения условий, порождающих столь нежелательные в этих широтах последствия, предлагали умерить влияние этих неблагоприятных факторов, или, другими словами, предлагали «улучшить» климат, т. е. изменить метеорологические, а с ними и физические условия края...

Как ни оригинальны и даже сенсационны такие проекты, однако, нужно сказать, что в свое время они занимали немало серьезных и пытливых умов, веривших в полную возможность их осуществления.

Дело в том, что еще со времени первых исследований академика Шренка очень долгое время первенствующее место в ряду причин суровости уссурийского климата и вечно царящих здесь туманов отводили холодному течению Охотского моря, идущему мимо восточных берегов Уссурийского края.

Это течение — так полагали — влияет будто бы охлаждающим образом на климат Уссурийского края, и если, таким образом, преградить ему доступ в Татарский пролив и дать ему другое направление (т. е. мимо западной стороны Сахалина, Курильских островов и островов, входящих в состав Японского архипелага), то тем самым устранится основная причина неблагоприятности местного климата: летняя температура дойдет до соответствия с широтой края, и устранятся туманы, являющиеся результатом охлаждения, вследствие этого течения, влажных и сырых юго-восточных и южных берегов Уссурийского края... Произвести весь этот благодетельный переворот в крае казалось, таким образом, очень легко: — стоит только преградить дамбой Татарский пролив.

Была даже некоторыми частными лицами составлена подробная смета, исчислявшая стоимость сооружения гати в наиболее узкой части пролива (всего в 7 верст шириной) в три с половиной миллиона рублей...

Дело только в том, что, как в последние годы, мало-помалу, выясняется, влияние течения Охотского моря на климат низводится, в сущности, до степени нуля, и суровость его устраняется вовсе не упразднением течения, являющегося механическим результатом северо-западных ветров, а, именно, упразднением этих последних.

Но для этого пришлось бы на вершине «Станового хребта» соорудить слишком высокую стену...

После приключения с цепью наше путешествие вперед продолжалось уже без серьезных задержек в пути, если не считать неизбежных остановок для того, чтобы соединенными усилиями — кто чем мог — выкачать воду из шлюпки, залитой почти до верху ливнем, то и дело грозившим ее потопить.

Скоро показалась и почтовая станция. Тусклый, едва заметный во тьме, свет её окон был нами встречен с понятным волненьем. Еще две-три минуты ходьбы по глубокой грязи и обширнейшим лужам, — наконец, вот и станция.

Кое-как обсушившись и едва утолив молоком с черным хлебом сильно мучивший нас голод[46], мы вынуждены были двинуться дальше, потому что мы сильно устали, ноги уже отказывались нам больше служить и глаза против воли смыкались.

Предупреждая недоумевающие вопросы читателя, считаю необходимым сказать, что житель Европейской России, привыкший передвигаться по железным дорогам и представляющий себе станцию в виде просторного, светлого, теплого, каменного (в худшем случае деревянного) здания, снабженного мягкой мебелью, камином и прочее, — будет, конечно, неправ, если приложит это представление к станции, лежащей на тракте, предназначенном для «почтовой гоньбы». Здешняя станция — это изба, сколоченная из бревен, обитая внутри дешевыми обоями, чаще «вымазанная» глиной и мелом; в одной половине её живет станционный писарь (должность, равная в одно и то же время должности начальника станции, кондуктора и ревизора движения на железной дороге), другая же половина избы — из одной комнаты — предназначена для «проезжающих». Меблировка её состоит из двух-трех табуретов, небольшого стола и одной лишь кровати, не покрытой ничем.

Вот это-то последнее обстоятельство и смущало так нас. Постельных принадлежностей мы с собой не взяли, а спать на голых досках да притом еще в мокрой одежде (легких пальто, в которых мы выехали) — нам было бы невмоготу, да и тесновато вдвоем. Вот почему мы и предпочли спать в тарантасе во время пути, зарывшись в перине из сена, которым всегда — хотя и не особенно щедро — устилают сиденье.

Была и еще одна причина, заставлявшая нас, невзирая на отвратительную погоду и пронзительный холод, не ждать до утра здесь. Мы ехали, как здесь выражаются, «по частной надобности», то есть по своим личным делам. Между тем, станция эта обладала, по положению, всего двумя тройками лошадей, и если бы к утру, когда погода улучшится, прибыл сюда кто-нибудь позже нас «по казенной надобности», то станционный писарь обязан был предпочесть его нам.

Моему спутнику, да и мне самому уже случалось (на другом, впрочем, тракте) по трое и четверо суток сидеть на промежуточных станциях («так что — ни взад, ни вперед») при аналогичных условиях, то есть когда разгон лошадей под «казенные надобности» был особенно силен; — вот почему мы особенно торопились уехать: все-таки, на одну станцию (тридцать верст) мы ближе к цели.

Едва на востоке забрезжил свет, и невидимое еще нам дневное светило окрасило розовым светом молочные тучи, опоясавшие горизонт (дождь в это время уже почти перестал и шел словно нехотя), — мы уже тронулись в путь.

Бодрая тройка рванула (лошади здесь, вообще, далеко не важны; попадаются, однако, порой настоящие звери), тарантас загромыхал, заколебался и, разбрасывая в стороны грязь и облака брызг, покатился «по втулки» в месиве.

— Ишь ты, — промолвил ямщик. — Ишь ты — тесто какое...

Мы более или менее сносно устроились в сене, тесно прижались