Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

* * *

Меж тем, усталая тройка, позванивая колокольчиком, приближалась к корейской деревне.

На довольно широкой (единственной) улице её царило, по случаю окончания жатвы, большое оживление: взад и вперед сновали пустые и нагруженные снопами свеже-сжатой буды двухколесные телеги, везомые одним быком в так называемой «английской» упряжи; еще чаще их встречались каули с пустыми рогульками или нагруженные целыми горами кукурузы и буды, бегали взапуски дети, изредка одиноко пробирались даже корейские женщины и девушки в своих оригинальных костюмах — полумужских, полуженских, — неся на головах кувшины с водой из колодцев.

Я с особенным любопытством присматривался к последним, пользуясь случаем, не часто выпадающим на долю европейца, видеть вблизи корейскую женщину, обыкновенно скрывающуюся, по обычаям этого племени, з глубине своих неуютных половин, куда к ним никто не может проникнуть, и откуда они, у себя на родине, не имеют права никуда выходить без позволения главы семьи, особенно днем. Но, очевидно, здесь этот обычай не так строго соблюдается. В Корее же, то есть, всего верстах в ста — семидесяти пяти от той деревни, в которой я сейчас находился, путнику крайне редко удается встречать на улице женщину. Выходят из домов, большей частью, только старухи, но и их вовсе нельзя рассмотреть из-под закрывающего их голову кафтана, позволяющего видеть только глаза да кончик носа.

Здешние женщины довольно красивы: высокие, статные, стройные, хотя и с заметно толстой талией, с правильными чертами матового лица, они не уступают своей внешностью европеянкам. Попадаются порой даже красавицы. Костюм их довольно оригинален: микроскопическая легкая белая кофточка, закрывающая верхнюю часть туловища и далеко не доходящая до пояса, белые же шаровары — летом из легкой белой материи, зимой простеганные на вате, — белая юбка поверх них, белые туфли вроде лаптей, — вот и все, что носит на себе корейская женщина. Голова ничем не покрыта, и гладкие черные волосы завиты в большую катушку и окаймляют виски.

Внешний вид деревни не похож на деревни европейского типа. Только при въезде в нее я видел несколько фанз — очень низких, с окнами, затянутыми промасленной бумагой, — стоящих прямо на улице. Это были фанзы наиболее богатых корейцев, которым принадлежали поля, виденные мной за полчаса перед тем. Хозяйств с такими отдаленными полями (на одну — две версты от фанзы) я насчитал чрезвычайно немного: всего пять — шесть из семидесяти, из которых состояло корейское поселение. Обыкновенно же фанзы корейцев средней зажиточности и фанзы беднейших корейцев, которые совершенно лишены живого инвентаря и вынуждены затрачивать массу ручного труда на обработку и уборку полей, расположены близ самых полей, — чаще же всего они находятся в центре самого поля, либо обнесенного забором, либо обсаженного высокой, достигающей более сажени вышины кукурузой. При незначительных размерах корейских полей деревня напоминает, благодаря этому, ряд симметрично-расположенных друг возле друга на небольшом расстоянии дач.

Приблизительно в центре деревни стояла фанза корейского старшины, единственного человека, кое-как говорящего здесь по-русски, и мы направили свою тройку к нему.

В усадьбе его, имевшей, как и все прочие, форму правильного четырехугольника, мы застали в самом разгаре работы по обмолачиванию недавно сжатой буды, сложенной тут же круглыми стогами, в тысячу снопов каждый.

В самой средине усадьбы близ фанзы был установлен небольшой жернов около одной сажени в диаметре. По жернову катался каменный каток, прикрепленный одним концом к стержню, вставленному в центр жернова (что дозволяло ему катиться, но не допускало его скатываться на землю) и приводимый в движение ослом, у которого глаза были завязаны грязной тряпкой[57]. Старый кореец медленно подсыпал на жернов буды, которая, попадая под каменный каток, лишалась своей оболочки. Отсюда зерно пересыпали на стоявшую рядом примитивную веялку, где шелуха окончательно отделялась от зерен.

Не в далеком расстоянии от веялки один кореец обмолачивал цепами гаолян. Цепы эти отличаются от обыкновенных тем, что самое «било» их состоит из трех тонких палок (а не одной), расположенных параллельно друг к другу в одной плоскости.

Обойдя веялку, мы приблизились к фанзе, — невысокому строению, сложенному из глины и покрытому частью камышом, частью соломой.

Под самой крышей вокруг всей фанзы висел для просушки табак местного произрастания, спускаясь кое-где длинными пучками почти до самой земли[58]. Окна фанзы, несмотря на теплую погоду, были наглухо затянуты промасленной бумагой. Фанза казалась точно герметически закупоренной. В одном только месте, где, по нашим предположениям, должна была быть дверь, мы увидели не плотно спущенный полог из грубой циновки. Мы толкнулись туда, но там поднялся такой переполох при нашем появлении, что мы поспешили немедленно ретироваться назад.

Оказалось, что мы попали на женскую половину фанзы, куда вход не только посторонним, тем более европейцам, но и близким членам семьи, кроме её главы, безусловно воспрещен.

Крик женщин, шарахнувшихся в сторону и ужасе в разбежавшихся по всем углам полутемной комнаты, в которой они до того сидели, поджав под себя ноги, привлек внимание хозяина дома, и он поспешил выйти к нам из другой (мужской) половины фанзы.

Это был еще не старый кореец, высокий, худощавый, с жидкой растительностью на желтом и скуластом лице. Увидев неожиданных гостей, он равнодушно пригласил нас зайти в фанзу. Я затрудняюсь сказать, был ли он доволен, или недоволен нашим появлением: на его ленивом, бесстрастном лице трудно было что-нибудь прочитать.

Мы зашли в фанзу, и я начал с любопытством разглядывать её устройство и убранство: фанзы каули и нищих рабочих-корейцев мне уже приходилось раньше видеть во Владивостоке; у зажиточного же корейца, каким, несомненно, являлся корейский старшина, мне случалось быть еще впервые.

Удовлетворить свое любопытство мне удалось, однако ж, не сразу. В комнате, освещаемой единственным окном, затянутым промасленной бумагой, царил такой полумрак, что только с большим трудом можно было рассмотреть то, что в ней находилось. Когда, по моей просьбе, хозяин вынул окно и в комнату вместе с струей свежего воздуха ворвался луч солнца, то обстановка этого жилища показалась мне еще более неприглядной и жалкой, чем я это раньше подозревал по некоторым признакам. И, прежде всего, меня чрезвычайно поразила та масса грязи, отпечаток которой носило все на себе. Когда хозяин открыл окно, то навстречу солнечному лучу поднялось такое густое облако пыли, что на некоторое время оно совершенно заслонило от глаз наших солнечный свет. Можно было подумать, да так это, вероятно, в действительности и было, что