Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

Проснулись мы спустя час — полтора от чувствительного толчка на ухабе. Проснулись, оглянулись кругом и замерли от восхищения.

Дождь перестал. Тройка брела вялой рысцой под звон колокольца... Колокольчик замрет на мгновенье, звякнет и опять заливается медленной трелью.

Солнце взошло и величественно-гордо катилось по синему небу, посылая на обильно орошенную землю золотые стрелы теплых лучей. Земля, стосковавшаяся по солнцу и свету, словно нежилась в них, набиралась тепла и была вся окутана легкой дымкой от поднимавшихся из неё испарений. Ландшафт оживился... Воздух стал ясен и чист. Со всех сторон в нем раздавались звонкие трели маленьких птичек, оживленно порхавших взад и вперед.

Мы ехали по самому краю высокого берега моря, спускавшегося крутым и утесистым скатом к воде. Каменистая горная дорога то взбиралась на самую вершину морского прибрежья, то словно обрывалась внезапно, — падала вниз и затем снова тянулась извилистой лентой по скату где-то высоко, почти над головой, так что жутко становилось даже глядеть на нее. Казалось, оступится лошадь, покатится камень из-под колеса, — и неизбежно падение в бесконечный, зияющий под нами своей черной каменной пастью обрыв. Взглянешь мельком на него, — и чувствуешь, как голова начинает кружиться и спирает дыханье.

Порой нам почти преграждали дорогу частые стебли деревьев, протянувших свои цепкие зеленые ветви, словно стараясь схватить нас.

Мы спустились в ущелье, с трудом поднялись в гору и, под тихий шелест зеленых деревьев, взобрались на одну из самых высоких вершин, которые находились до сих пор на нашем пути.

Чудный вид открылся нашему взору, когда мы здесь очутились.

Вокруг нас, с трех сторон, расстилался бесконечный простор зеленых лугов и первобытной тайги. По лазурному небу в надменном спокойствии плыли разбросанные в фантастическом беспорядке бледные тучи. Внизу — дерзновенно бурлили буруны, вздымая жемчужную пену, и с тихим рокотом бились о каменный берег покрытые белой пеной изумрудные волны.

Я замер в оцепенении, весь ушел в созерцание окружающих красот и оторваться не мог от величественного ландшафта, который мог бы дать кисти художника самый лучший материал для картины.

Качка и море, шторм, ветер и дождь, бессонная ночь, утомительный переход по бесконечным трясинам, — все было забыто, все стушевалось пред обаянием великой природы...

Дальше — дорога уклонилась к югу от берега моря. Холмы и вершины, ущелья и скаты остались у нас позади, и мы по пологому каменистому склону углублялись внутрь края.

В уссурийской тайге, при исполнении пастырских обязанностей

Влево от тракта по обширному склону хребта тянулась зеленая пустынная степь, вся поросшая сочной высокой травой. Вправо — находилась опушка дремучей тайги.

Человека нигде не видать. В воздухе стоит почти могильная тишина, нарушаемая лишь перезвоном почтового колокольчика, да изредка — пением птиц, скрывающихся в высокой траве.

Кой-когда перелетит нам дорогу фазан или египетский ибис, водящийся в этих местах; перелетит, скроется за опушкой тайги, и вновь все по-прежнему тихо.

Необъятна тайга, покрытая мощным зеленым покровом, но её мягкие, рыхлые, сырые деревья, словно «пропаренные», как выражаются здесь, не веселят взора, как приглядишься к ним ближе.

Снаружи посмотришь на дерево, — оно кажется мощным титаном, который и от настоящего шторма не дрогнет, а, между тем, стоит лишь подуть не особенно сильному ветру, и могучее дерево с виду, словно подкошенное, валится на бок. Все это — следствие вечно царящих у прибрежья туманов, порождающих усиленное развитие плесени и ржавчины в растительном царстве. В период наибольшего развития древесных соков дерево требует солнца и света. А, между тем, здесь под влиянием туманов, сковывающих непроницаемым покровом своим у прибрежья тайгу, испарения через листья задерживаются, в стволе остается излишек влаги, и дерево начинает гнить на корню. Приостановка в движении соков, задержка испарений ускоряют процессы гниения и разложения дерева.

Оттого-то на прибрежье Уссурийского края не растет почти лес, а если и растет, то — корявый, дуплистый, пустой и гнилой в середине.

По наружному виду дерева нельзя здесь судить о его качестве и прочности: стоит вам сделать небольшое усилие, и вы убедитесь, что пред вами — не цветущие кедры с компактным и плотным стволом, а одна лишь кора вокруг пустой сердцевины.

Поэтому-то путнику и приходится здесь так много встречать гнилых пней и полусгнивших, почерневших стволов, когда он проезжает по прибрежному лесу.

К счастью, невдалеке от морского прибрежья начинаются «Теплые горы» (Сихотэ-Алинь), охраняющие внутренность Южно-Уссурийского края от этого мертвящего юго-восточного гостя. Зато и лес там отличается чисто первобытной мощью и крепостью: что ни дуб, — исполин, что ни кедр, — тверже камня, что ни клен, — богатырь.

Переменив на ближайшей станции лошадей и закусив традиционным молоком с черным хлебом, мы двинулись дальше уже исключительно травянистой степью. Тайга отошла от нас в сторону и исчезла вдали, сливаясь на горизонте с лазоревым небом.

Близилось уже к двенадцати часам дня, когда мы очутились в привольной степи. Солнце снова невыносимо жгло — именно жгло, припекало с почти тропической силой: широта таки взяла, наконец, свое, что и не удивительно, так как дело близилось к осени, когда северо-западные и юго-восточные ветры месяца на два почти совсем затихают.

Лошади лениво плелись, мотая косматыми головами. Даже обыкновенно бодрый уссурийский ямщик, истомленный жарой и зноем, по-видимому, начал дремать. Мы, пассажиры, однако, спать не могли, так как под сильно нагретым парусиновым верхом кибитки было невыносимо душно и нам не хватало воздуха для дыханья. То и дело высовывали мы головы из кибитки навстречу движению воздуха, но почти тотчас же должны были снова скрывать их под верх от лучей неумолимо палящего солнца, стоявшего уже в самом зените.

Мало-помалу, усталость и бессонная ночь взяли свое, я последовал примеру ямщика и решился вздремнуть.

Не успел я окончательно уйти в мир сновидений и грез, как внезапно должен был схватиться от резких толчков тарантаса по каменистому грунту шоссе.

Ямщик, закрыв руками лицо, беспрерывно дергал вожжами, изредка энергично подбадривая свою тройку кнутом; но лошади, по-видимому, не нуждались в понуканиях, так как они несли во весь дух, беспокойно мотая головой и хвостами.

— Что такое? — воскликнул я, не на шутку испугавшись.

«Уж не тигр ли?» — мелькнуло у меня в голове.

Но ямщик даже не удостоил меня ответом и только ткнул рукой на своих лошадей и поспешил ею тотчас снова закрыть свое лицо.

То, что я там увидел, заставило и меня поспешно зарыться с головой в влажное сено. Это было