Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

крае, осуществленных с ничтожными средствами, в пустынных и отдаленных местах, между дикарями и сопряженных с неимоверными лишениями и постоянной опасностью для жизни, бдительностью и отважностью и за распространение там нашего влияния на народы, обитающие на Сахалине, на берегах лимана реки Амура, на южных берегах Охотского моря. Татарского пролива и по берегам реки Амура, что положило основание к приобретению для России Приамурского и Приуссурийского края»...

Три года спустя, на пустынных берегах порта Мея появился, как известно читателям, транспорт «Манджур», положивший основание Владивостоку...

Но еще за два года до этого Невельской был назначен членом ученого комитета морского министерства, переехал в Петербург и здесь скромно жил, не переставая, однако, до последней минуты живо интересоваться далеким Востоком, внезапно скончался спустя двадцать лет (17 апреля 1876 года) от разрыва сердца. Екатерина Ивановна вся отдалась воспитанию детей.

Возвращаюсь, однако, к своему катерку, который переживает теперь самые тяжелые минуты. Еще раньше, как только мы вышли в открытое море, облака начали все более и более сгущаться, скрывая от нас понемногу солнечный свет. Теперь же они уж нависли тяжелой, свинцовой стеной, бросая угрюмые, темные тени на воду. Стало уже довольно темно. С юго-запада, откуда раньше до нас доносился лишь легкий бриз из Южно-японского моря, ветер стал больше крепчать.

Воды недавно спокойного моря, вздымаемые окрепнувшим ветром, бросали на наше судно сердитые, крепкие волны. Наш утлый челн, как в лихорадке, дрожит и то зароется носом в набегающие с юго-запада волны, то выскочит на тенистый, поседевший гребень, на секунду замрет здесь, как бы раздумывая, что предпринять, и внезапно весь скроется на дне разверзающейся пред ним глубины между волнами.

В довершение ко всему полил дождь, затянувший как сеткой от нас весь окружающий мир. Порывом ветра разорвет на мгновенье дождевую завесу, откроет нам в отдалении силуэт высокого, скалистого берега справа и вновь обступает нас непроглядной стеной убийственный ливень. А ветер все более крепнет. Он уже рвет и мечет, бушует и злится, вздымает целые облака брызг. Разгулялось Японское море. Нам становится жутко и страшно. У обоих нас в мозгу сверлит одна мысль, одно тайное опасение, которого мы не решаемся высказать вслух.

В это время в нашу каюту, по которой уже все вещи катались из стороны в сторону, торопливо вбежал машинист (он же и капитан катерка).

— Тайфун! — прошептал он сдавленным голосом, обратившись к моему спутнику.

Этого, именно, мы и боялись. И я и мой спутник уже достаточно пожили в крае для того, чтобы знать, что кроется под этим словом. Тайфун — это ураган Китайского моря, господствующий у берегов Уссурийского края обыкновенно в конце лета и в начале осени. Сам по себе он здесь не так страшен, как в Тихом океане, так как вызывает только крупную зыбь на поверхности моря и сопровождается обильным дождем. Но иногда — и мы опасались, именно, этого — он сопровождается штормом, когда даже хорошо оснащенный океанский корабль не может уже нести никаких парусов и делается игрушкой волн и порывов сумасшедшего вихря.

Наш катерок не перенес бы, конечно, и слабого шторма: его закружило бы в бешенной пляске, понесло бы по волнам и, в конце концов, как это обыкновенно случается здесь с мелкими судами и особенно часто с китайскими джонками и корейскими шаландами, — его или вышвырнуло бы с размаху на утесистый берег, или перевернуло вверх дном на разбушевавшихся волнах.

Мы вышли на палубу. Дождь как будто немного унялся. Усиленно вглядываемся мы в темноту ночи сквозь поредевшие перпендикулярные струи дождя. Но наши усилия тщетны: так темно вокруг, что уже в двух шагах мы не видим друг друга.

В воздухе чувствуется какое-то необыкновенное напряжение; потемневшее небо словно собирается сказать что-то страшное; чувствуется, что природа еще не сказала всего, что она могла нам сказать, а словно собирается с силами... Вот-вот она надумает, скажет свое последнее слово, — и в то же мгновение от нашего катера не останется щепки...

Но в то время, как мы в паническом ужасе ожидали грозы, — невдалеке сверкнула ослепительная молния, грянул гром, и машинист, стоявший недалеко от нас, внезапно перекрестился и дрогнувшим голосом произнес:

— Слава Богу!.. Только крылом зацепило[42].

Мы облегченно вздохнули. Нас, как потом оказалось, действительно только «крылом зацепило», т. е. левой стороной тайфуна.

Центр шторма прошел далеко в стороне от нас, как об этом могли мы судить по доносившемуся оттуда к нам свисту, стону и реву.

Центр летних тайфунов весьма часто проносится в стороне от юго-восточного побережья Уссурийского края, мимо которого мы плыли в тот раз. Это объясняется тем, что, начинаясь обыкновенно у берегов Китая, он, под влиянием господствующего в этот период юго-западного муссона направляется через острова Японского архипелага в океан.

Как ни успокоил нас такой оборот дел, однако, мы убедились, что даже при изменившихся условиях продолжать дальнейшее плавание на нашем микроскопическом судне было бы чистейшим безумием. Волны продолжали по-прежнему швырять и подбрасывать его на своих высоких гребнях, к чему он совсем не был подготовлен; к тому же его стало уже заметно заливать перекатами волн.

Мы решили остановиться у берега, по крайней мере, до утра, когда окончательно выяснится вопрос, можно ли дальше продолжать на нем плавание. Осторожно повернули мы катер, норовя проскользнуть вдоль волны и скоро мы были уже в двух приблизительно милях от берега, как одно непредвиденное препятствие внезапно разрушило все наши планы: наш катер сел на мель. В обыкновенной время это приключение было бы встречено нами совершенно спокойно. Однако, на этот раз мы имели довольно основательные причины почти потерять хладнокровие. Дело в том, что волны, поднятые промчавшимся по соседству от нас ураганом, еще не успели, конечно, улечься, и наш катерок то поднимет на гребень набежавшей волной, то опустит внезапно с стремительной силой на банку и с размаху ударит килем о дно. Мы уже слышали, как трещат швы нашего судна, и мы понимали, что два, много — три часа такой бешенной пляски, и наш катерок будет пополам переломан: киль его был далеко не так прочен, чтобы вынести ряд таких сильных ударов, какие он от времени до времени получал.

В этом критическом положении мы решили сесть в маленькую шлюпку, еле вмещающую трех человек, и на ней, во что бы то ни стало, добраться до берега. Шлюпка была привязана к корме катера и все время тащилась на буксире за нами. Ее почти совсем залило.