Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

во двор, он стоял спиной к нам. Услышав наши голоса уже в двух шагах от себя, он быстро обернулся и на его лице можно было прочитать сильный испуг, вызванный, как мы полагали, нашим неожиданным и незамеченным им раньше появлением.

Мы только было раскрыли рот, чтобы успокоить его, как произошло что-то странное и совершенно для нас непонятное. Кореец быстро надел на голову описанный мной сосуд, оказавшийся колоссальной шляпой, скрывшей не только его голову, но даже самые плечи, поставил перед собой дощечку, похожую на маленькую ширмочку, и в таком странном виде заговорил с нами приятным тенорком, в котором не слышно было и тени испуга и недоброжелательства.

Мы совершенно терялись в догадках и предположениях, решительно недоумевая, чем и как объяснить себе этот странный маскарад и эту своеобразную манеру поддерживать разговор под двойной защитой гигантского шлема и ширмочки.

— Да, ведь, это он в трауре! — воскликнул вдруг мой спутник. — Как я раньше не догадался об этом?

— В трауре? Ну, теперь и я начинаю понимать в чем дело, — расхохотался я.

Кореец подтвердил наши догадки. Он, как оказалось, третий месяц уже носит траур по своей матери. Осталось ему донашивать траур еще двадцать четыре месяца (обычный срок траура — 27 месяцев) и все это время он должен носить этот наряд, при виде людей скрывать свое лицо под шляпой-грибом и защищать его ширмочкой, для вящего доказательства того, что грусть его так велика и безутешна, что ему уже не мил весь белый свет и даже не хочется смотреть на него.

Крайне равнодушный к исповедуемой им религии[60], — кореец свято чтит в то же время память своих умерших предков и строго соблюдает все мелочные правила, щепетильно предписываемые ему этим культом. Пока длится траур, кореец, по ритуалу, отрешается от всех дел, от житейских помыслов, закупоривается от всего мира в грибовидную шляпу и всецело предается неутешной скорби. И кореец свято блюдет этот обычай, невзирая на то, что он для него крайне тягостен, особенно при стечении нескольких трауров.

Здесь нередки, благодаря этому, случаи, когда человек до самой старости, в буквальном смысле этого слова, не видит божьего света из-за трауров и проводит всю жизнь под этим огромным грибом.

Мне известен даже один случай, когда двое обрученных состарились из-за стечения трауров раньше, чем успели, наконец, сыграть свою свадьбу[61].

Наш оригинальный собеседник очень скоро оставил нас и, приседая и униженно кланяясь, не забывая в то же время заслонять себя от нас ширмочкой, ушел в свою фанзу: приличия не дозволяли ему продолжительной беседы с кем бы то ни было.

Волей-неволей нам пришлось удалиться из его усадьбы. Перед отъездом из корейской деревни в Посьет, мы, однако, заглянули по пути еще в несколько корейских фанз, обстановка и убранство которых мало чем отличались от фанзы корейского старшины: только еще более грязно, душно и пыльно в них было. За толстыми слоями пыли невозможно было даже различить, какого цвета были внутренние стены фанз; что же касается полов, то только с большим трудом можно было догадаться, что они покрыты, как обыкновенно в корейских жилищах, грубо сплетенными циновками.

Обитателей фанз, куда мы ни заходили, мы заставали за обедом, — разумеется, одних мужчин: женщины по обыкновению прятались на своих половинах и только украдкой выглядывали на нас из дверей, когда мы мимо них проходили.

В одной из фанз пожилой кореец пригласил нас к столу. Корейцы ели в это время свое национальное блюдо, — кашу из буды (её бывает несколько сортов; по-китайски она называется «чумидза» или «сяо-ми-дзу»), род проса. Мы попробовали ее, не без брезгливости, и эта клейкая, тягучая масса не особенно пришлась нам по вкусу. Между тем, у корейцев буда является одним из важнейших продуктов питания. Большинство корейских полей в крае засевается будой, дающей при том же, как сообщает местный агроном г. Крюков, благодаря тщательному уходу за полями, при хорошем урожае — до трехсот тридцати пудов на казенную[62] десятину, на посев которой идет 18-30 фунтов зерна (проса)! Таково плодородие почвы в Уссурийском крае.

Впрочем, как мне сообщили тут же за обедом сами корейцы, урожай сам — 15, сам — 20 и даже сам — 25 является минимальным и уже плохим, по понятиям корейцев, для тех злаков (бобов, овса, кукурузы, гаоляна и т. д.), которые ими культивируются в Уссурийском крае. По сообщению же г. Крюкова, абсолютная величина этого минимума даже значительно выше: бобы сои, занимающие в обиходе корейца второе место после буды и являющиеся вторым по важности хлебом корейского земледелия дают, например, в среднем сам-сорок — сам-шестьдесят (засевается 45 — 50 ф. на десятину, урожайность — 45-70 пудов), кукуруза дает еще больше: засевают восемь фунтов, — снимают сорок-пятьдесят пудов!..

Корейская танцовщица

Такие поистине блестящие результаты находят себе объяснение, прежде всего, конечно, в прекрасных качествах уссурийской почвы. Вторым, по важности, фактором, делающим возможным достижение таких поразительных результатов, является известная уже читателям тщательность культуры корейских полей и неукоснительный уход за ними в течении всего периода созревания и роста культурных злаков; наконец, третьим фактором является обильное удобрение.

Г. Крюков (агроном при приамурском генерал-губернаторе) на последнем хабаровском съезде, происходившем в 1893 году, сообщил любопытные сведения о своеобразной корейской культуре, которую он имел случай изучать в сел. Янчихе, Посьетского участка, не в далеком расстоянии от той корейской деревни, в которой я находился.

Культура корейских полей — исключительно «рядовая» или «грядовая». Посевы растений располагаются таким образом, что междурядья чередуются с рядами растений (расстояние между ними — от 12 в. до 1 арш.), т. е. где были, скажем, в настоящем году растения, — там в будущем году будет свободный проход между рядами посева, в следующем же году — наоборот. Благодаря такой системе посева, корейцы вынуждены были придумать и особое приспособление для посева, довольно остроумно, действительно, устроенное.

Сеют они с помощью так называемой «тубе», т. е. небольшого цилиндра, диаметром от четырех до шести вершков, имеющего на одной стороне два отверстия: одно в центре дна, другое — сбоку от него. В первое насыпают зерно и герметически закупоривают его тряпкой. Другое отверстие ведет в трубку, проходящую через весь цилиндр; по другой стороне в него воткнута палка. Цилиндр во время посева кореец держит под мышкой и, проходя по свободной н широкой полосе между бороздами, легонько ударяет по нем пальцем, вследствие чего из