Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

него прямо на борозду падает по одному — по два зерна. Просто и экономно; притом же это дает возможность достигать почти идеальной равномерности посева, хотя и отнимает невероятную массу времени для посева даже крохотной корейской «хора-гари».

По мнению цитированного мной автора, рядовая система оказывает самое благотворное влияние на урожайность корейских полей. «Дело в том, говорит он, что чередование мест под посевами, которое практикуется корейцами, можно рассматривать как двухпольную систему севооборота с черным паром. Но так как самое растение ежегодно меняется и между ними одно из главных мест занимают бобовые, то этот двухпольный оборот еще более совершенствуется. Благодаря ежегодной перемене растений почва истощается не столь односторонне; бобовые же растения оказывают, кроме того, благоприятное влияние на почву, обогащая ее азотом. Постоянная обработка в течении целого года; междурядий усиливает выветривание почвы и, таким образом, содействует проходу питательных веществ в удобоусвояемое для растений состояние.

Эта-то система полеводства в связи с тщательностью обработки полей, вполне соответствующей климатическим условиям края, хорошо известным корейцам, жившим у себя на родине почти при одинаковых условиях (северная часть Кореи в климатическом отношении близко подходит к Уссурийскому краю) и служит, по мнению компетентных людей, главным условием поразительного плодородия уссурийской почвы. На преобладающее влияние именно только что указанных факторов на урожайность почвы указывает уже то обстоятельство, что рядом с корейцами наши переселенцы, работающие при одинаковых с ними почвенных и климатических условиях, но придерживающиеся другого севооборота и не так тщательно обрабатывающие свои поля, затрачивая на посев семян вдвое более против своих соседей — корейцев, получают, в лучшем случае, урожай вчетверо худший...

Читатели будут, однако, далеки от истины, если, на основании только что сообщенных мной сведений, вообразят, что в корейских деревнях текут молочные реки с кисельными берегами. На самом деле, корейцы пользуются только сравнительным благосостоянием. И это находит себе объяснение, во-первых, в том, что они, за небольшими исключениями, лишены живого инвентаря и должны всю работу от вспашки и посева до перевозки (вернее, переноски) зерна с полей производить своим личным трудом, затрачивая при этом массу ручного труда совершенно непроизводительно особенно, если принять во внимание, что все орудия их примитивного устройства. При таких условиях кореец обработать большего поля не в состоянии и следовательно, большому избытку зерна взяться не откуда.

Другой причиной малого, по сравнению с поразительной урожайностью корейских полей, благосостояния корейских поселян является то, что при слабом еще развитии Уссурийского края, его малолюдстве и незаселенности, для корейца чрезвычайно затруднен сбыт его излишков, которые волей-неволей должны лежать и даже гнить в его амбарах не принося никому никакой пользы. В прежние годы постоянным, крупным и в то же время почти единственным потребителем продуктов корейского земледелия было местное интендантское ведомство; но в последнее время с расширением и усилением русской колонизации Уссурийского края, внимание этого ведомства, главным образом, обращено, конечно, на русские поселения. К корейцам же оно обращается лишь в том случае, если русские хозяйства не могут удовлетворить всей потребности его. Притом же нужно иметь в виду и то, что из потребляемых русским населением злаков корейцы засевают только рожь, которой сами не потребляют, а пшеницу сеять начали очень недавно и в самых ограниченных размерах[63]: буда же и гао-лянь, кроме кукурузы, идут только на продовольствие самих корейцев.

При всем том нужно, однако ж, сказать, что корейцы в общем живут безбедно и не испытывают крайней нужды: их пашни, хотя и крайне невелики, но благодаря своему плодородию, вполне удовлетворяют их личные потребности в основных предметах питания: буде, бобах и кукурузе, считающихся (особенно первые два) самыми пикантными блюдами в корейском столе.

Европейцу — я сужу по себе и по своему спутнику — эти блюда едва ли могут понравиться, особенно «черани», «чени», «тыбы» и другие блюда, приготовленные из бобов и считающиеся шедевром корейской кухни, и, наряду с кашей из буды, главнейшими предметами питания корейского населения.

Я уже говорил раньше, что вязкая, тягучая, клейкая каша мне совсем не понравилась. Когда же я, по предложению хозяина фанзы, в которой мы находились, попробовал суп из бобовой мякоти («чени») и корейскую черную сою («черани»), приготовленную из тех же бобов, то они мне показались прямо противными, и я должен был употребить большое усилие для того, чтоб не выплюнуть их изо рта: это какая-то смесь прогорклого деревянного масла с теплой морской водой.

Тем не менее, корейцы с большим аппетитом уписывали и суп и черную сою из чашек (мяса корейцы вовсе не знают, молока и молочных продуктов также не употребляют), над приготовлением которых не один день провозилась жена и дети моего хозяина, так как бобы делаются годными к употреблению (в виде ли «чени» или «черани»).только после продолжительных и довольно сложных манипуляций.

Корейская черная соя готовится, например, следующим образом. Бобы сначала варят в воде в течении целого дня, и когда они в достаточной степени размягчатся, то их толкут до тех пор, пока они не превратятся в густую кашу. Из этой каши скатывают большие шары, подвешивают к потолку и сушат в течении трех-четырех дней, пока они не покроются плесенью (и — замечу от себя — густым слоем пыли) и не сделаются твердыми, как камень. После этого их снова кипятят в воде, обильно сдобренной солью, до тех пор, пока они окончательно не растворятся и вода не превратится в густую красную жидкость. Жидкость эту процеживают и снова варят день — два, пока она не почернеет, а мякоть, оставшаяся на верху сита складывается кружками. Мякоть эта называется «чени», а почерневшая жидкость и есть та черная «соя», которой меня здесь угощали.

В фанзе мы недолго засиживались, и вскоре мы распростились с корейцами, сели в тарантас и под заунывный звон почтового колокольчика тронулись в путь, подскакивая на ухабах и кочках.

Не без отрадного чувства оставляли мы корейскую деревню и её своеобразных обитателей, которые, что бы ни говорили о них, сильно нас подкупили в свою пользу видом своих цветущих, можно даже сказать, образцовых полей, свидетельствующих, во всяком случае, об огромном запасе энергии, кропотливости, трудолюбия и настойчивости, скрывающихся под флегматичной и равнодушной внешностью этих «отшельников» — первых пионеров колонизаторов Южно-Уссурийского края.

Читателям, может быть, будет не безынтересно узнать, что когда-то из них предполагали образовать кадры мирного земледельческого населения, в котором лет тридцать назад так нуждался новый и совершенно пустынный тогда край.

Это было вскоре после заключения Пекинского договора, сделавшего Россию соседкой Кореи на протяжении около пятнадцати верст