Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

Они падали, проваливались в сугробы, рыдали, плакали, но все же продолжали идти вперед и вперед, чувствуя, что позади них только «смерть, смерть и смерть»...

Бодрее всех были дети, отчасти в силу самых свойств своей детской натуры, отчасти вследствие того, что отцы и матери до последней возможности поддерживали их существование уцелевшими остатками пищи, отказываясь сами от неё ради них.

Прошел, наконец, первый день путешествия, показавшийся им бесконечно долгим...

Из деревни ушло ровно восемьдесят душ; но когда они к заходу солнца зарылись на ночь в снежных сугробах, то не досчитались чуть ли не целой трети... Несчастные отставали понемногу, один по одному и, вероятно, уже спали вечным, непробудным сном под зловещий вой яростной снежной пурги.

Впрочем, это даже не поразило оставшихся в живых: они так привыкли ждать смерти с минуты на минуту, они до того пригляделись к сценам смерти от голода и так были уверены в том, что и их самих впереди ждет та же участь, что не только не горевали о погибших, но даже завидовали этим счастливцам, yate достигшим конечной цели своего существования.

В унылом, тяжелом молчании, тесно прижавшись друг к другу под огромными сугробами снега, провели они в пути эту первую ночь, показавшуюся им бесконечной. Едва ли они даже спали.

Под утро они вновь двинулись в путь. Кому приходилось бывать на корейской границе, тот знает, какие невозможные дороги и теперь еще там повсеместно существуют. Лет же двадцать тому назад там совсем ни прохода, ни проезда не было. Да и какая езда у корейцев! У них ведь ни телег, ни экипажей нет и ездят почти исключительно верхом: на лошади, быке или корове — безразлично. Много ли этому животному нужно, чтобы пробраться куда-нибудь? Узенькой тропки, еле заметной в горах, совершенно достаточно для этой цели.

И вот по такой-то горной тропе пробирались они гуськом через огромные горы, ущелья, пропасти, теснины и девственный лес, отделяющие Корею от Уссурийского края.

В другое время было бы и страшно, и жутко очутиться в этих, диких, неприступных, уединенных местах, засыпанных снегом, грозивших им ежеминутной гибелью. Но они не чувствовали страха и едва ли даже сознавали весь ужас своего положения.

Они шли безотчетно вперед и вперед, сознавая одно только, что всякое промедление все более и более приближает их к мучительной смерти. И они продолжали идти вперед, подгоняемые голодом, отчаяньем и стужей.

«Как теперь вспомнишь об этом ужасном путешествии, запечатлевшемся в моей памяти на всю жизнь, — говорил мне Ту-юн-шан, — то просто диву даешься, как не погибли мы в первые же сутки. Нам приходилось пробираться местами, по которым и в ясный солнечный день едва ли можно было пройти благополучно. На нашем пути, т. е. вернее — на той извилистой горной тропе, по которой мы шли, нам почти ежеминутно приходилось взбираться с крутизны на крутизну, делая подчас невероятные усилия для того, чтобы не сорваться и не полететь вниз в зияющие под нами гигантские пропасти. Порой нам приходилось буквально ползти по скату горы, скалы и ущелья, причем почти целой половиной корпуса мы висели над пропастью. А то и так бывало: идешь, пробираешься где ползком, где ничком, цепляясь за снег, за деревья, по вертикальному откосу скалы, — и вдруг пред тобой вырастает непреодолимая преграда в виде бездонной пропасти, бока которой, точно срезанные острым ножом, вертикально спускаются книзу. Не успеешь приглядеться сквозь залепляющий глаза снег к местности, как бешенным порывом ветра, дувшего все время с невероятной силой, тебя уже свергало вниз часто с высоты многих десятков сажен».

К счастью, падать, благодаря обильному снегу, было мягко, и эти неожиданные головокружительные прыжки кончались, по словам Ту-юн-шана, иногда сами по себе благополучно.

Ту-юн-шан помнит, впрочем, один печальный случай. Его соседа по фанзе так же, как и его самого, неожиданным порывом ветра столкнуло вниз, в пропасть. К несчастью для себя, он упал так сильно, что весь зарылся, головой вниз, в снег на дне ущелья; видны были только ноги его.

Что было делать им?

Снег в ущелье был необыкновенно глубок. Полезть за скатившимся, — сам останешься там, да и сил не хватит взобраться опять на эту крутизну, на которой они находились: они и так уже еле держались на ногах от усталости и истощения. А вьюга тем временем выла все злее и злее, заволакивая и небо и землю, и пока они раздумывали, как помочь своему товарищу, пурга занесла его снегом, и они не могли бы даже определить, где именно и искать-то его.

Они пошли дальше... Несколько часов спустя, Ту-юн-шан потерял мать... Она погибла почти таким же образом, как и его сосед... «Я страстно, горячо, до безумия любил свою мать, — говорил мне Ту-юн-шан, — но тут смерть её, почти у меня на глазах, не вызвала во мне ни сожаления, ни скорби, ни одной слезинки. Чувства притупились ко всему и мы почти не заметили её исчезновения. Даже я, ребенок, безучастно отнесся к этому несчастью. Напротив, я стыжусь в этом признаться теперь, — у меня, как и у многих из взрослых, на секунду мелькнула даже жестокая мысль, что так лучше: нас становится меньше, стало быть, нам можно будет дольше продержаться с помощью тех жалких запасов древесной коры, смешанной с соломой, которую мы в дорогу захватили с собой».

Спустя день, Ту-юн-шан потерял отца. Он даже не обратил внимания, когда и при каких обстоятельствах это случилось.

На следующий день он потерял обоих остававшихся еще в живых братьев: один выбился из сил и отстал далеко позади, другого же ветром снесло в пропасть.

Из всей многочисленной семьи его остался, таким образом, в живых лишь он один. Но он относился безучастно к своему круглому сиротству и продолжал брести вслед за другими. Едва ли он даже понимал, куда и зачем он идет.

Спустя несколько дней, настало самое трудное время. Почти вся провизия вышла у них, а до вершины хребта горных цепей, по которым они блуждали, где они наделись найти одинокую фанзу зверолова-охотника, оставалось еще дня два пути.

На следующий день вышла последняя крошка той смеси, которой они до сих пор питались, и всем стало ясно, что идти дальше уже незачем, все равно не дойдут.

Тут, кажется, впервые вышли они из того состояния оцепенения, в котором они все время