Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

Невзирая на то, что корейское правительство упорно отказывалось тогда войти с нами в какие бы то ни было сношения, не дозволяло нашим судам даже приблизиться к своим берегам и под страхом сурового наказания воспретило своим подданным переходить русскую границу, корейское население тотчас же по присоединении нами Уссурийского края толпами двинулось к нам из соседней провинции Хам-Гиень, побуждаемое к тому наводнениями и, главным образом, голодом, царившим у них на родине.

Спустя три года по заключении трактата, именно в 1863 году, в наши пределы тайком перебежали через границу 1415 корейцев, в 1868 г. — 900 душ, а осенью 1869 г., благодаря сильному наводнению, уничтожившему в северной Корее во время лета все хлеба, — до 6000!.. Словом, после каждой голодовки, после каждого стихийного бедствия, разражавшегося над ними на родине, они в паническом ужасе, рискуя своими головами, бежали в наши пределы, являясь в край без всяких средств к существованию.

Русское правительство очень охотно принимало их, отводило им земли (на корейской же границе — в Посьетском участке) и даже выдавало им пособия от казны, облегчавшие этим несчастным первые шаги в новом месте, так как, отличаясь большей сравнительно с сынами Небесной империи способностью к усвоению европейской цивилизации, они подавали надежду, что со временем вполне ассимилируются с русским населением и сделаются полезным элементом для заселения края.

Массовая тайная иммиграция корейцев в русские пределы не могла, конечно, пройти незамеченной для Китая, считавшего себя сюзереном Кореи. В 1871 году хуньчуньский селин[64] обратился к русским властям с требованием о выдаче беглецов, как подданных, будто бы, Небесной империи; но бывший тогда государственным канцлером князь Горчаков разъяснил этот вопрос в том смысле, что выдавать корейцев отнюдь не следует, так как с Кореей у России никаких договоров не существует.

Этим самым был в принципе разрешен возбужденный еще раньше вопрос о подданстве корейцев: корейцы, переселившиеся к нам, были признаны русскими подданными, подчинены русским властям и законам. Впоследствии их предписано было перечислить в разряд государственных крестьян, обязав их обрезать свои косы, — этот внешний признак правоспособности корейца у себя на родине.

Вопрос о корейских косах или «шишках», а также о корейской национальной одежде для мальчиков и девочек был впервые возбужден двенадцать лет назад на втором хабаровском съезде. Тогда же было высказано, между прочим, мнение о нежелательности дальнейшей иммиграции корейцев в русские пределы и о расселении по другим участкам корейцев, поселившихся раньше внутри Посьетского участка на самой границе, где присутствие этой обособленной по языку и вере инородческой массы признавалось неблагоприятным в политическом отношении. Иммиграция корейцев была, вслед за этим, действительно воспрещена, но расселение их между русскими оказалось затруднительным, вследствие того, что в Посьетском округе корейцы составляли, например, 92% (13000 д. из 15000 д.) всего населения.

Вопрос этот, впрочем, остался пока еще открытым; тем не менее, дело ассимиляции корейского населения с русским, хотя и медленно, но, по-видимому, подвигается. Приблизительно около пятой части живущего в крае корейского населения исповедует уже православную веру. Существует, однако же, мнение, что они принимают православную веру наружно, «из выгод». К последнему заключению пришел, впрочем, упомянутый мной съезд, хотя, по-видимому, дело и не совсем так обстоит и корейцы не так виноваты в этом, как это принято думать[65].

Тарантас погромыхивал, колокольчик позванивал, лошади, отдохнувшие в корейской деревне, бодрой рысью бежали по каменистой дороге, и скоро корейская деревушка уже исчезла позади нас за горизонтом.

Впереди нас и с обеих сторон расстилалась зеленая степь, поросшая высокой травой в вперемежку с полевыми цветами, оживлявшими это беспредельное зеленое море, чуть колыхавшееся от дуновения легкого ветра.

Тихо и глухо в уссурийской степи. Желтая лента шоссе извивается среди всего этого обширного царства зеленой растительности, пропадает в падях и лощинах, вновь появляется, змейкой ползет по пригорку и опять исчезает вдали.

Дорога безлюдна. Редко-редко покажется на ней пешеход — кореец или манза — и еще реже — китайский обоз, запряженный небольшими туземными лошадьми. Только серый ковыль, гонимый ветром, то там, то здесь перебегает дорогу.

Я, впрочем, мало внимания обращал на дорогу. Под свежим впечатлением виденного в Тызин-хе, мысль моя упорно возвращалась к прошедшему, к только что оставленной деревушке «отшельников», и воображение против воли уносило меня в то же время верст на пятьдесят или сорок вперед, за реку Тюмень-Ула (отделяющую Корею от Уссурийского края), в эту еще недавно виденную мной «страну голодных и нищих», так метко охарактеризованную одним американским туристом.

— Goddam[66]! — воскликнул он в ответ на просьбу своих соотечественников рассказать, какое впечатление произвела на него Корея, откуда он только что возвратился: — Goddam!.. Я не знаю, есть ли что-либо ужаснее этой страны нищих... Вы хотите знать мое мнение о ней? — вот что я вам скажу... Имей я полмиллиона в кармане, — я мог бы купить там дуло, замок и приклад[67]!..

…«Дуло, замок и приклад!» — грохотал по ухабам тарантас в такт моим мыслям, и под этот заунывный припев мне вспомнился потрясающий по своим подробностям рассказ, который мне довелось слышать в одну из прежних моих поездок по краю.

Но об этом в следующей главе.

XI. Беспримерный поход

Старожилы-обитатели Уссурийского края не запомнят другой такой суровой зимы, как зима 18… года.

С самой ранней осени снег валил без конца, покрывая весь край, точно саваном, своей пеленой. Пурга — страшная сибирская пурга, это соединение мятели и вьюги со штормом — свирепствовала без перерыва от самого наступления зимы. Улицы, дома, целые деревни были занесены толщами снега, и сообщение в крае почти прекратилось.

Смельчаки, дерзавшие, несмотря на злую пургу, двинуться в путь из своих заимок, хуторов и деревень, кончали, большей частью, весьма печально: на другой или третий день на дороге, или близ самой околицы находили их занесенные снегом замерзшие трупы.

Скверная зима была тогда в крае, но еще в тысячу раз хуже было тогда в соседней Корее, где ко всем бедствиям суровой зимы прибавился голод.

В корейских деревнях вследствие засухи предшествовавшего года погибла вся буда на полях. Уже к концу лета во многих ломах нечего было есть. Сначала корейцы кое-как перебивались впроголодь, побираясь по соседним деревням, но к концу осени все запасы иссякли и там, и они могли питаться лишь травой и древесной корой. Наступила суровая зима, и они были лишены