Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

находились, они и раньше знали, что рано или поздно смерть придет за ними, — достаточно уже было видеть смерть своих спутников на глазах, — но пока запасы провизии не иссякли, каждого из них в отдельности утешала надежда, что ему-то удастся спастись от неё. Теперь же корейцев поняли, что смерть уже пришла за ними и что она здесь, около них, ждет, пока они попадут в её костлявые, цепкие руки. И тогда-то они впервые почувствовали настоящий страх смерти и поняли всю безотрадность своего положения.

«Вам никогда не приходилось находиться среди людей, доведенных до отчаяния голодом и мыслью о неизбежной смерти, — говорил мне Ту-юн-шан, — и не желал бы я никому быть в среде таких людей».

«Дети, — продолжал он, — отличаются какою-то особенной чуткостью... Чем дальше мы углублялись в горы, тем более мне начал бросаться в глаза необычный вид моих дотоле равнодушных и безучастных ко всему спутников»...

«По временам они бросали на меня такие зловещие, хищные, жадные взгляды, что мне становилось необыкновенно жутко, и я начал инстинктивно догадываться, что предстоит что-то ужасное, потрясающее, и инстинктивно же начал понемногу отставать от своих немногих уже товарищей».

«Прошло еще несколько часов. Муки голода и самого адского, ужасного холода давали о себе знать с необыкновенной силой, но я как будто не чувствовал их под влиянием какого-то страшного ожидания».

«Мы зашли за скалу. Ветер и горы совсем лишили нас сил, и мы забились за камень передохнуть».

«Подойди сюда, Ту-юн-шан! — позвал меня мой дядя. — Подойди сюда, мой племянничек, нам теплее будет вместе!»

«Я инстинктивно продолжал стоять на месте, чувствуя, что в этих словах скрывается что-то недоброе».

«— Подойди же сюда, Ту-юн-шан! — настойчиво повторил дядя, и такой хищный, жадный огонек промелькнул в его беспокойном взгляде, что я невольно попятился назад».

«— А! он упрямится! — воскликнули корейцы, сидевшие рядом с ним в снегу, и кинулись ко мне, причем в руках одного из них я заметил блеснувшее на мгновенье лезвие острого, отточенного корейского ножа».

«Они хотят меня... зарезать и... съесть!.. — молнией пронеслось у меня в голове, и я в паническом ужасе выскочил из засады, куда завлекли меня дошедшие до остервенения голодные люди».

Около получаса бежал он, как сумасшедший, путаясь ногами в снегу, цепляясь за ветви деревьев... Он падал, поднимался, вновь падал и вновь бежал все с той же бешенной быстротой, подгоняемый паническим ужасом.

Наконец, он обессилел от бега, провалился в сугроб и уже не поднялся больше.

Сколько времени лежал он там в глубоком обмороке, — он не помнит, но когда он поднялся, то уже не увидел никого из своим спутников. Даже следы их ног сделались почти незаметны, занесенные снегом.

Ту-юн-шан остался один, совершенно один в пустынных горах, и все происшедшее ему казалось исчезнувшим, но страшным сном. Ему казалось, что все, что происходило до настоящего времени: — голод, смерть отца, матери, братьев, зверское намерение его дяди, — плод его воображения.

Мало-помалу сознание начало брать верх над воображением и фантазией; к тому же голод все настойчивей и настойчивей давал себя чувствовать, и Ту-юн-шан вспомнил, что нужно идти вперед, все туда же по направлению к Владивостоку, рисовавшемуся в его воображении в самых ярких и радужных красках.

И он опять пошел в горы, не сводя глаз с еле-заметных следов своих спутников, оставленных ими в снегу.

В одном месте он потерял след. Ту-юн пиан плакал, кричал, кидался на снег, в отчаянии звал смерть, но, в конце концов, шел наугад.

Спустя некоторое время он вновь напал на следы... но какие? Ужас и теперь берет его, как вспомнит об этом...

На снегу лежал человек... Это был его дядя... Вокруг него алел снег, покрытый, по-видимому, свежепролитой кровью... Невдалеке лежали в снегу обглоданные кости правой ноги... Какая ужасная встреча!.. С криком ужаса и точно обезумев, кинулся Ту-юн-шан в сторону...

Но что это?.. Не обманывает ли его слух? Он слышит лай собаки... хриплый, прерывистый, злой...

Значит, здесь близко жилье? — подумал он и с удвоенной энергией бросился туда, откуда послышался лай.

Вскоре он увидел среди покрытых снегом деревьев какое-то подобие жилища. Ту-юн-шан подошел ближе: это была одинокая фанза хун-хузов, — свирепых хун-хузов, кровожадных китайских разбойников, которыми мать еще в колыбели пугала его, — но он бросился к ним, как к своим спасителям: его гнал к ним панический ужас, зловещие впечатления только что оставленного зрелища, от которого у него кровь стыла в жилах.

Вихрем забежал он внутрь фанзы... перед его глазами промелькнули суровые лица нескольких манз... Дальше не помнит, что было...

Когда он очнулся, то не сразу понял, где он находится... Он чувствовал под собой что-то мягкое, теплое и не понимал, куда же делись пурга, снег, морозы и ветер... Наклонившееся над ним суровое лицо хун-хуза напомнило ему о действительности, и он закрыл глаза.

Хун-хуз сказал ему несколько успокоительных слов на своем непонятном ему языке, погладил его по голове, и ему стало так тепло от прикосновения руки этого отверженца, что он зарыдал от волнения, истощения и пережитых страданий.

Больше суток пролежал он, однако же, на нарах... Хун-хузы (их было пятеро) ухаживали за ним, как за родным сыном: поили его ханшином, кормили рисовыми лепешками... Заботливость этих свирепых людей вырвала-таки его из когтей смерти.

«Я до сих пор не могу без душевного волнения и чувства самой глубокой благодарности вспомнить об этих людях, спасших мне жизнь», — говорил мне Ту-юн-шан.

«Вот вы все, жители Уссурийского края, без ужаса, гнева, ненависти и раздражения не можете даже вспомнить о хун-хузах, — с неожиданной горячностью продолжал он. — По-вашему, это не люди, а звери, — хуже зверей; по-вашему, это существа, лишенные всего человеческого, живущие только убийством, грабежом и разбоем... Уверяю вас, это неправда. Это такие же люди, как и мы с вами; только они гораздо более, в тысячу раз более несчастны, чем мы!»

«Их положение, действительно, ужасно».

«За преступления, действительные, или мнимые, совершенные ими у себя, на своей холодной, жестокой и неприютной родине, они должны были быть подвергнуты самой ужасной из всех казней, существующих на свете. Их должны были посадить на кол. И они бежали... Куда?.. В горы, леса и непроходимые дебри тайги. С этого момента они попадают в положение зверей, которых всякий может травить и которых всякий травит. Убить хун-хуза, как известно, даже не преступление. Неужели вы думаете, что, очутись мы с