Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

Ближе к границе — печальные картины и виды становятся все реже и реже. Самая дорога, которой мы едем, становится оживленней. По всем направлениям снуют пешеходы, громыхают двухколесные китайские телеги, возы. Русских, однако ж, не видно на всем протяжении дороги: все эти снующие, идущие и едущие взад и вперед люди — главным образом корейцы и затем манзы.

Если бы не типичная фигура ямщика на облучке нашего тарантаса, да не русская тройка, которая мчит нас под звон колокольчика, то, право, я затруднился бы сказать, где я собственно нахожусь: в русских владениях, или в одной из провинций Кореи или Китая.

Хутора и деревушки, встречающиеся кой-где на пути (впрочем, очень нечасто: край здесь еще совсем малолюден), еще более усиливают недоумение путника. Все это — исключительно корейские поселения: те же фанзы, тот же неизбежный осел внутри двора, разминающий на жернове чумидзу, те же квадратные поля, напоминающие маленькие огороды; те же грязные, оборванные ребятишки и те же кучи мусору и всяких отбросов на улицах, распространяющие вокруг себя подчас невыносимое зловоние.

Таков преобладающий характер всего Посьетского участка, и в этом, в сущности, нет ничего удивительного. Не только в этом участке, но и во всем Южно-Уссурийском крае русская народность еще теряется в массе инородцев. Только в центральной части своей, по большому уссурийскому тракту, в одном конце которого находится Владивосток (на юге), а в другом (на севере) — озеро Ханко, русские осели довольно прочно, и русский элемент наложил уже на все свой отпечаток. Здесь же, в пограничном Посьетском округе, лежащем в стороне от этого тракта и в стороне от мест, избранных для колонизации русскими поселенцами, — всецело господствует мир инородцев — главным образом корейцев, из общего числа которых, пребывающих в крае (около 14000[70] — 92%) живут именно здесь, занимаясь земледелием.

Только когда мы приблизились верст на двадцать пять — тридцать к корейско-китайской границе, нам начали изредка встречаться по пути русские лица. Это были солдаты, отбывающие нелегкую службу в пограничных постах и урочищах, служащих здесь почти единственными русскими поселениями, целью которых является как наблюдение за границей и охрана её, так и надзор за тем, чтобы китайцы и корейцы не переходили её бесконтрольно.

Нелегко удается, однако, нашим постам последняя задача. Граница наша растянута на сотни верст от Японского моря, простираясь к северу, сначала на протяжении тридцати китайских «ли»[71], по реке Тюмень-ула смежно с Кореей, и затем по горам и дремучим лесам — смежно с Маньчжурией. Только у морского прибрежья край здесь более или менее заселен, притом же почти исключительно корейцами и манзами; дальше к северу край совершенно безлюден: по покрытым вековым лесом горам и ущельям нога европейца еще не ступала, близких поселений нет, да и самая местность еще мало исследована.

При таких условиях охрана границы становится делом необыкновенно трудным, почти невозможным: наши соседи — китайцы и корейцы всегда находят возможность пробираться в наши пределы по одним им известным таежным и горным тропам.

И они, действительно, пользуются так счастливо сложившимися для них обстоятельствами и сотнями и даже тысячами пробираются в пределы Южно-Уссурийского края через сухопутную границу, которая представляет так много естественных удобств для беспрепятственного прохода вне надзора наших пограничных постов.

Проходят этим путем по преимуществу манзы — рабочие, кули, которым не под силу платить многие сборы, связанные с необходимостью взять паспорта, установленные (в 1883 г.) высшей администрацией края.

Насколько много в Южно-Уссурийском крае этих беспаспортных или, как их иначе называют, «нелегальных, тайных манз», можно судить из того, что однажды, года три назад, во Владивостоке была при мне задержана партия в несколько сот манз без паспортов, в то время как они, по окончании летних работ на уссурийской железной дороге, уже готовились уехать в китайский порт Чифу на германском пароходе «Тритос».

Часто производимыми в крае облавами также находят то там, то здесь не одну сотню беспаспортных манз. Незадолго до моего отъезда в Посьет на р. Циму-хэ, в глубине тайги, открыто было даже целое поселение нелегальных китайцев из 60 фанз. Когда власти явились сюда, то застали больше половины фанз совершенно пустыми. При дальнейшем расследовании оказалось, что около полу торы тысячи манз немедленно скрылись в тайгу при первом звуке почтового колокольчика. Далее оказалось, что все эти «тайные» манзы живут здесь, по-видимому, не один уже год, судя по тому, что близ фанз найдены расчищенные таежные пространства, тщательно культивированные и засеянные будой, гаоляном и прочими злаками, разводимыми китайцами-земледельцами.

Таких уединенных, «тайных» поселений немало рассеяно в глубине дремучей тайги, где уследить за ними решительно невозможно при данном положении окраины, и, таким образом, подобные явления вполне неизбежны при малоизвестности края, его малолюдности и — особенно — невероятной обширности непроходимой тайги, способной скрывать в своих трудно доступных европейцу дебрях долгие годы не одну тысячу людей и способствующей также тайному проходу китайцев в наши пределы из Маньчжурии.

Администрации, при этих условиях, приходится волей-неволей спокойно взирать на все усиливающийся в последние годы прилив в край «тайных» манз и утешаться тем, что прибывает к нам контрабандным путем элемент, в сущности, благонадежный и ничего общего не имеющий с маньчжурскими разбойниками — хун-хузами, порядком-таки наводняющими окраину. Притом же все меры, принимавшиеся и теперь принимаемые для борьбы с этим злом, — бесплодны, благодаря указанной слабости нашей сухопутной границы, обусловливаемой её естественными свойствами.

Пробовали, например (да и теперь еще практикуется это), прибегать к массовым высылкам беспаспортных манз в Китай через хунь-чуньского «фудутуна» (губернатора). Но и это, в конце концов, не ведет ни к чему, ибо высылая, скажем, сегодня тайного манзу в Хунь-Чунь (он находится недалеко от Посьета), отнюдь нельзя быть уверенным в том, что спустя некоторое время, может быть, даже завтра, он не вернется к нам снова тем же путем, каким раньше проник в край.

Есть также одно обстоятельство, которое, волей-неволей, заставляет не только мириться с беспаспортным манзой, но даже, в известных случаях, предпочитать его манзе, снабженному установленным билетом. Дело в том, что русские билеты на проживание в крае выдаются манзам на основании паспортов, выданных им пограничными китайскими властями. При всем известной подкупности китайских чиновников и беспорядочности китайской администрации является всегда крайне сомнительным, действительно ли лицо, снабженное документом, является тем именно, которому последний выдан.

Но даже и в лучшем случае, в виду нашего незнакомства с китайским языком, — эта мера не всегда достигает главной цели — установления личности