Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

запрещения погребения на родной земле, не дозволяют вывозить эмигрантам за пределы Китая своих жен, дочерей, сестер и детей. На всей территории Уссурийского края насчитывается, кажется, не более двух или трех китаянок, живущих во Владивостоке.

Отсутствие женщин и детей кладет, поэтому, какой-то особенный суровый отпечаток на китайские кварталы. Глухо, пустынно и мертвенно там. Не слышно детского лепета, не видно детской возни. Могильной тишины, висящей в спертом и душном воздухе туземных кварталов, не нарушают детские голоса.

Кажется, словно путешествуешь по какому-то своеобразному кладбищу, по которому блуждают одинокие, молчаливые тени людей, напоминающих своим иссохшим пергаментным видом живые мощи.

Владивостокская китаянка

К этому зрелищу я уже привык во Владивостоке, и не это, конечно, удивляло меня. Меня приводило в недоумение то обстоятельство, что корейские кварталы в Посьете так же безмолвны и пустынны, как соседние манзовские; между тем, тут же рядом я видел немало корейцев, остриженных «в скобку» и, следовательно, открыто и, по-видимому, навсегда порвавших всякие связи с прошлым, а стало быть, и с обычаем, запрещающим женщине показываться на улице.

Продолжительное пребывание в крае разрешило впоследствии мои недоумения, а близкое знакомство с «отшельниками» убедило меня, что в указанном явлении не было, в сущности, никакого противоречия.

Кореец веками привык смотреть на женщину, как на существо бесконечно низшей породы. И эти понятия так глубоко вросли в сознание людей этого племени, что каких-нибудь нескольких лет, проведенных ими в другой обстановке, еще слишком недостаточно для того, чтобы произвести коренной переворот в их взглядах вообще и в их взглядах на женщину в частности. Отсутствие «шишек» у них и их принадлежность к христианской религии ничуть не противоречат высказанному выше положению. Принадлежность их к чуждой, иноземной культуре, — определяемая пока лишь этими внешними (и притом обязательными) признаками, — принадлежность пока чисто внешняя и наружная. Внутреннего мира корейца эта необходимая и обязательная уступка установленным на окраине требованиям не изменила[75], и он остался по-прежнему существом, вполне обособленным и по своему языку, и по своим обычаям, и по всему своему мировоззрению.

Да притом же здесь, в Посьете, неблагоприятным фактором в этом отношении является слишком большая близость к границе, благодаря чему связь эмигрировавшего корейца с своей родиной и оставшимися там родными и родственниками никогда не прекращается, и корейцы, невзирая на свои остриженные головы и кресты, в сущности ничем не отличаются от своих родичей, живущих по ту сторону Тюмень-Улы[76].

Близость Кореи и особенно Китая дает себя, впрочем, чувствовать здесь в пограничных урочищах не одним этим. То чума, то сибирская язва, то, наконец, конокрадство постоянно напоминают жителям пограничных округов и участков о том, что за близкими горами Сихотэ-Алиня процветает не потухающий никогда очаг всяких зараз и скотских падежей. И не только пограничный округ, но весь край сильно страдает от этого соседства, которого избежать нет никакой возможности.

Единственным средством для избавления населения от этих бичей было бы совершенное прекращение прогона скота и лошадей из-за границы, — но это значило бы лишить край и его население живого инвентаря и мяса. Дело в том, что в виду только что начинающегося заселения края скотоводство еще не могло, конечно, здесь принять столь значительных размеров, чтобы для обывателей получилась возможность не прибегать к помощи наших соседей, являющихся в торговых сношениях с нами, по преимуществу, именно поставщиками мяса, рогатого скота[77], свиней, лошадей и даже домашних птиц. В соседних же странах эпидемические болезни не прекращаются, да не прекратятся, вероятно, до тех пор, пока они не станут смотреть на падежи, как на несчастье. Притом же, наши западные соседи, отличаясь крайней небрезгливостью, преспокойно едят падаль и пускают в продажу мясо павшей скотины. Недалеко от Посьета, близ Новокиевского, являющегося главным пунктом для прогона скота, нами устроены, правда, два карантина, но, при известных уже читателям естественных свойствах китайской границы, китайцы и корейцы всегда находят возможность, невзирая на чрезвычайно строгие меры надзора, тайно прогонять скот в наши пределы, — и последствия этого бывают крайне печальны для нашей окраины.

Зараза с поразительной быстротой распространяется по всей территории окраины, не щадя ни одного уголка. Рогатый скот иногда валится тысячами, лошади падают в упряжи среди дороги, и почтовые тракты усеиваются трупами павших животных. Доходит иногда до того (как это было, например, всего два года назад за Никольским), что на всех притрактовых почтовых станциях падают все лошади, содержатели станций бросают свои жилища, и в некоторых местностях края на долгое время прекращается всякое сообщение.

Три года назад, вследствие сильного распространения сибирской язвы на лошадях, прекратилось всякое сообщение между Хабаровском, резиденцией генерал-губернатора, и Владивостоком. На других трактах, за гибелью всех почтовых лошадей, передвижение совершалось на быках, а кое-где и вовсе пешком.

Эти страшные гости, чума и сибирская язва, ежегодно посещающие нас из Маньчжурии и соседней Кореи, держат в паническом страхе местное население, и бывают времена, когда скот и лошади в течении лета вовсе не выгоняются на пастбища и держатся в закрытых хлевах: эта мера является единственным средством уберечь лошадей от заразы, заносимой и разносимой по всему краю корейцами и манзами.

Самое печальное во всем этом то, что борьба с этими страшными бичами, поглощающими ежегодно не одну тысячу голов лошадей, скота и даже свиней, совершенно бесплодна, так как в Корее и Маньчжурии, как я уже упоминал, никогда не потухает очаг заразы. Уберечься же от занесения её в наши пределы нет никакой возможности, какие бы строгие меры ни принимались для этого: китайско-корейская граница тянется на протяжении семисот верст (с юга на север) и представляет собой сплошные хребты, поросшие вековым лесом, что делает совершенно невозможным надзор за ней и создает условия, чрезвычайно благоприятствующие контрабандному проходу и прогону скота. Действительно, где уследить не только одинокого манзу, но даже целый гурт скота, пробирающийся по ущельям в лесу или по одним лишь бродячим китайцам известным таежным дорожкам и звериным тропам! Не один десяток лет еще потребуется для того, чтобы изучить до мельчайших подробностей все тропинки на этой 700-верстной гористой лесной полосе, отделяющей край от Китая!

От тех же бичей немало страдает и домашняя птица: мор косит птиц до одной, и это — обычное явление здесь. Вот, почему здесь, между прочим, так мало распространено разведение птиц и вот почему домашние птицы так дороги здесь: индейка стоит, например, во Владивостоке до 14 рублей! Умирают они массами и часто внезапно, по преимуществу от холеры и