Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

— Моя... капитана, — замялся Хе-ми, пугливо озираясь по сторонам, — капитана... моя ехала... ехала... Никольск... лабочие...

— Ну, это не правда. Говори: ты был у хун-хузов?

Хе-ми еще более пугливо оглянулся, вошел в комнату и плотно закрыл за собой дверь.

— Да чего ты боишься? — воскликнул я в недоумении. — Ведь, тут же никого нет.

Хе-ми сначала ничего не ответил мне и только укоризненно покачал головой. Затем он еще раз оглянулся на дверь, уселся подальше от неё и недовольно прошептал:

— Худо, капитана, гломко кличи: «хун-хуза», «хун-хуза!»... Его услыши может.

— Полно, Хе-ми, пустое болтать! Откуда они услышат? Что, у меня здесь притон их, что ли?

— Ой, капитана, капитана! Твоя не знаешь хун-хуза... Хун-хуза все знает, шибко все знает.

Он с таким убеждением произнес последнюю фразу, что я не стал уже спорить с ним. Видимо, знакомство с этими смелыми и дерзкими обитателями уссурийской тайги солоно пришлось ему.

— Хун-хуза все знает, — продолжал, между тем, вполголоса бормотать мой собеседник. — Все знает: и какой манза шибко деньги имей, и какой человек «большому капитану» (он подразумевал местного полицеймейстера) про хун-хуза худо «говори есть». Ничего от хун-хуза склойся нету...

— Так ты, значит, таки у хун-хузов был?

— Нет, капитана, — встрепенулся вдруг Хе-ми, — моя бил Никольске... Никольске моя был.

И как бы желая еще более убедить меня в справедливости своих слов, он с заискивающей улыбкой прибавил:

— Хе-ми — бедный манза, Хе-ми все обижай... Пускай Хе-ми был Никольске.

— Ладно! — улыбнулся я. — Пускай... Что ж Хе-ми видел там? — ответил я в тон ему.

— Худо... много худо... Лучи моя все говоли.

Это решение нелегко, однако ж, досталось ему, и он долго мялся, пока, наконец, начал понемногу развязывать свой язык, под непременным, впрочем, условием, чтобы я отнюдь не передавал содержания нашей беседы «большому капитану»: так сильна в мирных китайцах боязнь мести со стороны хун-хунзов, беспощадно расплачивающихся с доносчиками.

Дело Хе-ми получило, однако же, слишком большую огласку в городе, оно дошло даже, по его возвращении, до суда (в котором мне же пришлось быть его защитником)[80], и я ныне считаю себя свободным от данного мной Хе-ми обещания.

Хе-ми, действительно, взяли хун-хузы.

Случилось это так.

Однажды вечером в фанзу, занимаемую им совместно с девятью другими китайцами на «Семеновском покосе», — части города, прилегающей к отлогому берегу Амурского залива, — вошел незнакомый ему манза и сообщил, что какой-то китаец желает видеть его по очень важному делу и ожидает его на самом берегу близ расположенных там стогов сена.

Было еще рано, едва начинало вечереть, и Хе-ми в голову не могло прийти какое-либо подозрение. Прервав разговор со своими собеседниками, он поспешно вышел из фанзы и по людной улице последовал за незнакомцем по направлению к берегу, на котором еще кипела деятельная жизнь: то и дело причаливали шлюпки, шаланды, нагружали и разгружали их десятки и сотни манз и каули.

Несколько в стороне от этой сутолоки стояла небольшая группа китайцев, по-видимому поджидавших кого-то. Не успел Хе-ми поравняться с ними, как от них бесшумно отделились два человека и раньше, чем он успел издать хоть один звук, они набросили ему что-то мягкое и плотное на голову, подхватили под руки и быстро понесли.

Это дерзкое нападение произошло почти на глазах у нескольких сот человек — манз и корейцев, но последние и не подумали оказать помощи несчастному Хе-ми, а, напротив, еще более углубились в свои занятия, стараясь не видеть и не замечать того, что происходит около них: так силен в туземном населении страх пред хун-хузами!

Спустя насколько минут Хе-ми почувствовал, как его бросили на что-то жесткое и твердое, закачавшееся под ним.

«Меня бросили на дно шлюпки», — решил он.

Плеск воды, донесшийся вскоре до его слуха, не замедлил подтвердить его догадки.

Когда затем, спустя некоторое время, похитители сняли с пленника душившее его покрывало, то они были уже в открытом заливе и в быстро набежавших сумерках растерявшийся Хе-ми не мог разобрать в какую, именно, сторону везут его хун-хузы (это были, именно, они), хранившие самое глубокое молчание почти все время с момента его похищения.

Тщетно Хе-ми, очнувшийся, наконец, от неожиданности, спрашивал похитителей, куда они его везут и чего им от него нужно. Они не проронили ни звука в ответ на все его вопросы и продолжали, по-прежнему, молча грести веслами.

Хе-ми пригрозил было им, что начнет кричать и только хотел было привести в исполнение свое намерение, но наклонившийся к нему хун-хуз так грозно посмотрел на него, сжимая в то же время в руке острый, отточенный нож, что у несчастного пленника от страха язык отнялся. Волей-неволей нужно было покориться судьбе и терпеливо ожидать, что будет дальше.

Целую ночь пространствовали они по заливу, направляясь, по-видимому, в хорошо известное им укромное местечко на каком-нибудь из окрестных островов.

К утру шлюпка была уже недалеко от цели.

Предводитель хун-хузов отдал шепотом какое-то приказание своему соседу и пленнику вновь завязали глаза. Было уже светло; солнце уже начало бросать из-за горизонта первые приветные лучи, и похитители, очевидно, боялись, чтобы Хе-ми не мог запомнить дороги к их логовищу.

Скоро лодка мягко стукнулась о какое-то препятствие, покачнулась, вздрогнула и остановилась.

«Приехали! — решил пленник, у которого все еще продолжала лежать повязка на глазах. — Что-то дальше будет!»

Дав ему конец веревки в руки, хун-хузы, все еще не снимая повязки с его глаз, приказали ему идти вслед за ними. Но спустя несколько минут, один из похитителей сорвал повязку с его лица, и все они немедленно удалились от него, оставив его одного.

Хе-ми так растерялся от этого неожиданного оборота дела, что и не подумал воспользоваться предоставленной ему свободой и нерешительно поплелся за хун-хузами: он все еще не мог объяснить себе странного поведения своих похитителей.

Его недоумения очень скоро рассеялись, как только он немного ориентировался в своем новом положении. Он увидел, уже при самом поверхностном осмотре местности, что бежать оттуда совершенно немыслимо. Он находился на острове, берега которого круто спускались к воде и на всем видимом горизонте не видно было ничего похожего на присутствие земли: вода окружала его со всех сторон на далекое расстояние.

Хун-хузы, по-видимому, хорошо знали прибрежные островки и очень удачно выбрали место для своей резиденции. Благодаря возвышенному положению острова, с него открывался вид на море