Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

от дифтерита, распространяемого также тайно проносимыми корейскими и китайскими птицами. Болезни эти (особенно первая) отличаются своим поразительно быстрым течением, и подвергаются ей гуси, индейки, куры и утки. Мне самому пришлось однажды наблюдать внезапную смерть петуха от холеры.

Еще за час до своей смерти он был совершенно здоров и, гордо подняв свою голову, бродил по обширному птичьему двору, озирая подвластное ему птичье царство. Вдруг на одном повороте он внезапно остановился, распустил свои крылья, поник головой и сделался чрезвычайно печальным. Прошло около часа, и уже наступила агония: его гребешок посинел, зоб сильно вздулся, шея искривилась, перья взъерошились и из горла вылетали сухие звуки, похожие на всхлипывание. Полчаса спустя он был уже мертв. Не прошло после этого и трех-четырех дней, как от всего обширного птичьего царства не осталось следа.

Местные жители так привыкли к этому злу, что вовсе и не разводят у себя домашней птицы и путнику здесь ни в одном поселении не доводится видеть бродящих по улицам стай уток, кур и гусей.

Впрочем, местные жители в этом и не испытывают существенной необходимости: та же тайга и безлюдность, которые создают благоприятные условия для перенесения заразы из соседних государств и лишают местного обывателя последней утки и курицы, сторицей вознаграждают его, посылая ему взамен их мириады глухарей, тетеревов, дроф, куропаток и особенно — великолепных фазанов, не говоря уже об обилии оленей и коз, которых здесь разве только ребенок не бьет целыми десятками.

Особенно много фазанов; они водятся здесь всюду: в тайге, в притаежных степях, на полях переселенцев-новоселов и даже в постах, хуторах и урочищах, которые они буквально осаждают летом и осенью, забираясь на крыши хуторских надворных построек и производя там чувствительные опустошения.

— Чистая беда, — говорил мне один новосел, недавно поселившийся в крае, — чистая беда от фазанов, совсем одолели: все «стрехи» (крыши) испортили.

Как много их здесь, я убедился уже во второй день приезда в Посьет. Один солдат, незадолго до моего приезда сюда, в течении трех недель убил в окрестностях этого поста тысячу триста фазанов!.. Это количество казалось бы мне совершенно невероятным, если бы я раньше этого, во время одной из поездок по Уссурийской железной дороге (за Никольским), не видел собственными глазами, как машинист и кондуктор с паровоза и вагонов стреляли тех же фазанов на ходу поезда.

Европейцу представилось бы иногда здесь и еще более невероятное зрелище. Рядом с поездом, как только он входить в тайгу, мчатся нередко дикие козы, как бы вперегонки с ним, при каждом свистке паровоза делая уморительные прыжки на бегу.

Безлесный, лишенные растительности окрестности Посьета не долго привлекали к себе мое внимание. Имея еще много свободного времени впереди до отхода парохода во Владивосток (обратно я предполагал возвращаться морем), я решил съездить в урочище Новокиевское, находящееся близ самой маньчжурской границы[78], верстах в десяти от Посьета.

Грустное впечатление производит на путника южное побережье Уссурийского края! Любитель природы и её красот найдет здесь немного для себя интересного, и только виднеющиеся вдали, с запада, пограничные горы привлекают к себе взор путешественника своим вековым лесом, венчающим их вершины и склоны. На всем остальном побережье — бесконечная, заунывная ширь оголенных пространств. Время, «палы» и туманы уничтожили здесь все деревья, всю зелень — до последнего листика.

Среди всего этого голого, безлесного ландшафта глаз настолько привыкает к отсутствию растительности, даже кустарниковой, что несколько уцелевших от «пала» молодых, тощих деревьев на берегу тихо журчащего придорожного ручейка невольно обращают уже на себя все внимание зрителя. Но эти оазисы здесь очень редки. Пустынный, безжизненный ландшафт оживляется изредка только перелетом диких гусей. Вот, потянулась к северу стая гусей строем клина, оглашая воздух своими странными, резкими криками. Взор одинокого путника ревниво следит за полетом её, пока она не превратится в точку и не исчезнет из глаз за горизонтом. Мыслью уносишься далеко за пределы окраины, и когда вокруг снова становится тихо, начинаешь еще больше, сильнее чувствовать, что ты здесь один, далеко от родины, — один, наедине со своими мечтами...

Новокиевское, куда я вскоре приехал, мало чем отличается от Посьета. Впрочем, все урочища так похожи одно на другое. Те же «мазанки», те же корейцы и манзы, то же отсутствие детей и женщин: бродишь по улицам, как по кладбищу. Тоскливо, монотонно и скучно живется немногим европейцам, волею судеб поселившимся здесь. Жизнь протекает здесь вне всяких общественных интересов, без всяких даже личных удобств, в непрерывной борьбе с природой, среди длиннокосых манз и стриженых корейцев.

Здесь — настоящее царство глуши, царство окраины.

На одной из улиц я натолкнулся на печальную процессию. Хоронили молодого самоубийцу, всего два-три года назад приехавшего сюда из Европейской России.

За гробом шла немногочисленная толпа, видимо, сильно подавленная этим грустным событием.

Самоубийства везде, конечно, случаются, по нигде в другом месте эти печальные явления не возбуждают в окружающих столько тягостных дум, сколько здесь, на далеких берегах Великого океана.

Процент самоубийств здесь чрезвычайно велик, случаи добро вольного прекращения жизни здесь чрезвычайно часты. Чуть ли не каждый месяц уносит в могилу какого-нибудь несчастливца в том или другом пункте обширной территории Южно-Уссурийского края. Местному обывателю часто приходится здесь производить роковые подсчеты.

В этих грустных и прискорбных явлениях, сделавшихся как бы нормальными под небом Южно-Уссурийского края, особенно резко сказывается давление окраины, испытываемое всяким, кому приходится жить здесь более или менее продолжительное время...

Жизнь на окраине складывается для колониста совсем не так, как на оставленной им родине. Человек, привыкший жить в Европейской России, попадает здесь в совершенно иную обстановку дышит здесь другим воздухом, видит другое небо и солнце, живет с другими людьми.

Здесь (особенно — в уединенных постах и урочищах) встречают его дикая природа побережья Великого океана, тяжелые условия жизни, лишение многих элементарных удобств, без которых немыслимо человеческое существование. Ему приходится жить здесь бок о бок с дремучей тайгой, вдали от людей, в полном подчас одиночестве, или — еще хуже — в обществе немногих людей, объединяемых лишь общностью места, — людей недоразвитых, полу-культурных, чуждых понятия о долге, — людей, обладающих лишь грубыми инстинктами да беспредельной жаждой наживы. Шайки отважных и дерзких хун-хузов, скрывающихся в окрестных трущобах, барсы и тигры, притаившиеся в ближайших лесах и от времени до времени делающие набеги на человеческое жилье, беглые каторжники, подчас осаждающие дороги и таежные тропы и, наконец, этот мертвящий, гнетущий туман, парализующий даже развитие растений и скрывающий от глаз европейца на долгое