Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

Изолированный от всего внешнего мира, предоставленный самому себе, не находя сочувствия и поддержки в окружающих, лишенный, наконец, родных и семьи[79], — европеец склоняется под гнетом окружающей его обстановки и, не умея совладать с своей волей и нервами, ищет разрешения всех своих мук в револьвере.

Тоска по оставленной и недосягаемой для него родине занимает не последнее место в ряду причин, содействующих роковому исходу.

Только тот, кому приходилось долго прожить на окраине, знает, какое ужасное состояние приходится переживать человеку, зараженному этой болезнью. Тоска по родине — это яд, отравляющий здесь, на окраине, все существование приезжих людей. Тоска по родине — это беспрерывное, всепоглощающее страдание, затмевающее в одержимом им все желания, помыслы, чувства... Чисто стихийное пьянство, сумасшествие или самоубийство являются лишь неизбежными последними актами его.

Единственное средство избежать этих печальных последствий, — это бежать из окраины на родину или, по крайней мере, на юг, где солнце ярко светит и своими живительными лучами прогоняет недуг, порожденный окраиной. Это, однако, не для всякого и не всегда возможно: большинство обитателей урочищ — военные или гражданские чины, обязанные прослужить здесь известные сроки, раньше истечения коих перемена места службы совершенно немыслима.

...С грустью проводил я останки несчастного юноши. Бедный европеец! Ты ехал сюда, на чужбину, как и все мы — с самыми лучшими намерениями и надеждами: они не сбылись. Нашел ли ты хоть там, в другом мире, то удовлетворение, которого ты так страстно, мучительно, но бесплодно искал под неприветливым небом окраины!..

С невеселыми мыслями возвращался я с кладбища по заросшей чахлой травкой дорожке... У самого выхода мне показали еще одну могилу самоубийцы. Несчастный уже три года лежит под заросшим холмом, осененным покосившимся деревянным крестом. Когда я подошел ближе к могиле, то мне бросилась в глаза полустертая надпись, сделанная на кресте большими белыми буквами.

«Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный, помилуй нас!» — с трудом прочитал я.

Я поспешил уехать обратно в Посьет...

XIV. Хеми и хун-хузы

Я находился уже в двух-трех верстах от Посьета, как вдруг мое внимание остановила на себе одна встреча, какие так часты здесь на границе с Маньчжурией. Навстречу мне шел отряд солдат, конвоировавший нескольких манз, связанных по рукам и ногам. Встречные путники, главным образом, китайцы и корейцы, завидя эту группу, в паническом страхе сворачивали в сторону, провожаемые угрюмыми и враждебными взглядами конвоируемых. Столь явно обнаруживаемый мирными манзами страх к арестованным, который по-видимому был совершенно неуместен, чрезвычайно заинтересовал меня.

Оказалось, что это вели хун-хузов.

Тогда для меня стала ясна вся эта паника. Я знал уже, что такое хун-хузы. Узнать о них впервые мне пришлось, помню, но следующему поводу.

Однажды по Владивостоку распространился странный, невероятный, чудовищный слух. Утверждали, будто один из местных манз под вечер похищен из города шайкой хун-хузов.

Слух этот был до того странен и так смахивал на сказку, что я, еще мало знакомый тогда с своеобразными условиями жизни Уссурийского края, отнесся к нему весьма недоверчиво, принимая его за выдумку и неуместную шутку какого-нибудь местного остряка.

— Вы шутите, — говорил я всем, кто сообщал мне это невероятное известие. — Вы шутите, — повторял я, — рассчитывая, очевидно, на мое легковерие и недавнее знакомство с окраиной.

Но стоустая молва продолжала так упорно настаивать на справедливости вышеприведенного известия, что я невольно начал менее скептически относиться к циркулировавшим в городе толкам и слухам.

— Кого, однако, украли хун-хузы? — полюбопытствовал я, все еще недоверчиво относясь ко всем этим странным событиям.

— Вы не знаете разве? — с удивлением спросили меня. — Да Хе-ми! Рядчика Хе-ми, работающего у подрядчика С.

— Хе-ми?! Так, вот, кого!.. — и какое-то подозрение мелькнуло у меня в голове.

Действительно, обстоятельство, поразившее меня, было и подозрительно и странно. Как это я раньше не обратил на него внимания?.. Странно... Вот уже несколько дней, как я не видел Хе-ми. Куда мог он скрыться? Да! Тут, очевидно, что-нибудь да неладно. Уж не справедливы ли, в самом деле, городские толки?.. Хотя все это так загадочно и так пахнет фантастической сказкой... Странно...

И я в раздумье отошел от своего собеседника.

Я хорошо знал его, этого рядчика Хе-ми, так как он очень часто приходил ко мне по одному делу. Это был манза невысокого, роста, немного хромой на правую ногу и с необыкновенно лукавым и хитрым выражением на своем всегда улыбающемся лице.

Он вечно жаловался на свою судьбу и тяжело вздыхал при воспоминании о необходимости расплачиваться со своими рабочими, хотя и я и другие, знавшие его немного, подозревали и, вероятно, небезосновательно, что он только прикидывался простачком и полунищим и немало денег отложил у себя за поясом в потайном кармане или где-либо в другом не менее надежном месте, имея в виду вывезти их со временем в Китай своей «бабушке».

Рабочих своих (китайцев же) он держал в черном теле ссылаясь на свою бедность, беспомощность, и беззащитность. В затруднительных же случаях он просто-на-просто прикидывался дурачком и, тем не менее, отлично улаживал возникавшие затруднения, которые, в противном случае, кончались бы для него очень прискорбно. С манзой шутить опасно и если он доведен до остервенения, то круто и чисто по-китайски расправляется со своим притеснителем-рядчиком.

Таков-то был этот Хе-ми, которого, как уверяли мои знакомые, украли хун-хузы и, следовательно, будут держать до тех пор, пока не получат от него приличного выкупа.

Прошло около трех недель, а Хе-ми все не возвращался из своей таинственной отлучки. Стало быть, он, действительно, попал в лапы к хун-хузам.

Опросом его рабочих и знакомых манз о подробных обстоятельствах его исчезновения и без того уже было установлено к этому времени, что он не мог никаким другим путем исчезнуть, как только путем похищения.

Как ни интересовался я всей этой все еще таинственной для меня и полу-фантастической историей, однако же, занятый своими обычными делами, я уже начал было забывать и о Хе-ми и о хун-хузах, как вдруг в один прекрасный день дверь моего кабинета бесшумно раскрывается, и в отверстие просовывается хорошо знакомая мне, но на этот раз несколько смущенная физиономия Хе-ми, которого я уже считал погибшим.

— Ты откуда? — изумился я. — А мы тут решили, что тебя и на свете уже нет. Говори,