Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

европейское обличье. Другое дело — сыны Небесной Империи. Я знал китайцев, живших по двадцати лет во Владивостоке, сжившихся и сроднившихся с ним, пустивших в нем глубокие корни, приобретших недвижимые имущества, — казалось бы совершенно слившихся с краем, его культурой и его населением, но, вместе с тем, каждый из них хранил в своем сердце такую привязанность к родине и своему культу, что без ужаса не мог бы подумать о том, чтобы сложить свои кости в земле, которая пригрела его.

— Здесь все хорошо, я — почти русский, но... умереть я должен в Китае, — говорил мне один китаец, проживший безвыездно в крае двадцать пять лет.

Крещеного китайца, китайца в европейском костюме, китайца, переставшего брить свою голову и обрезавшего свою длинную косу, китайца, перешедшего в русское подданство[74], — на всей территории Уссурийского края так же бесплодно искать, как бесплодно искать жирафа в уссурийской тайге.

Каждый китаец считает свое пребывание вне родины временным изгнанием и где бы он ни был, куда бы ни пошел он, в какие бы условия жизнь ни поставила его, с кем бы его жизнь ни столкнула, — китаец везде остается китайцем и всюду он вносит свой культ, свою косу, свою религию, свои понятия, обычаи, взгляды и нравы и всюду же ему сопутствует неизменный аромат черемши, которым он насквозь пропитан.

История нашего юного и многообещающего края знает только один случай перехода китайца в российское подданство, имевший место три года назад в резиденции генерал-губернатора Приамурского края, — Хабаровске. Этот случай произвел, говорят, потрясающее впечатление на все манзовское население области. Да и есть им отчего приходить в изумление. Ведь в данном случае речь идет не о простом переходе иностранца в подданство другой державы, а об отречении от самого культа и родины. С ренегатом в Китае расправа короткая: его ждет на родине кол или плаха за городскими воротами.

Случай этот тем более поразителен и тем большее впечатление производит на китайскую массу, что в данном случае, речь идет не о простом нищем, кули, которого могла бы к такому роковому и бесповоротному шагу побудить нужда, — а об известном всей области Ти-фон-тае, нажившем миллионы на тихоокеанской окраине и считавшемся одним из первых по богатству людей не только среди своих соплеменников, но и среди всех вообще обитателей края.

Как сообщает одна из местных газет (случай этот произошел вскоре после моего отъезда из края), Ти-фон-тай, давнишний житель области, еще при покойном генерал-губернаторе, бароне Корфе, ходатайствовал о принятии его в русское подданство, но ходатайству этому не было тогда дано хода, так как просителю объяснили, что «для фактического перехода в подданство он должен обрезать себе косу». Так, по крайней мере, было выражено на втором хабаровском съезде при выяснении общего вопроса о проживающих в крае китайцах, которые пожелали бы сделаться русскими подданными (кроме этого, предъявлялось тогда требование обязательного крещения и женитьбы на русской).

Так как коса в глазах китайцев служит внешним признаком человеческого достоинства и лишение её считается опозорением, то поставленное Ти-фон-таю условие заставило его отказаться от своего ходатайства.

С приездом в Хабаровск нового генерал-губернатора (г.-л. Духовского) Ти-фон-тай возобновил свое прежнее ходатайство, заявив, однако, что обрезать косы он не может. На этот раз ходатайство его было уважено.

В официальном органе генерал-губернатора («Приамурские Ведомости») указаны основания, послужившие поводом к удовлетворению ходатайства Ти-фон-тая и характеризующие, между прочим, те условия, при каких делается возможным переход китайцев в русское подданство. Оказывается, что Ти-фон-тай, обращаясь к генерал-губернатору с ходатайством о принятии его в русское подданство, предъявил законным образом составленное духовное завещание, которым все свое огромное состояние завещал сыну, родившемуся и воспитывающемуся в Хабаровске, крещенному по обряду православной церкви. В случае же смерти сего последнего бездетным, состояние Ти-фон-тая, за обеспечением пожизненно двух его супруг, обращается на благотворительные дела в Хабаровске: православные церкви, больницы, школы и т. п.

Сообщая эти подробности, официальный орган прибавляет от себя: «Нам известно, что упомянутые условия, а также и прежде проявляемая готовность Ти-фон-тая содействовать своими посильными средствами всякому благому делу, как, например, при сооружении в Хабаровске православной церкви, дома инвалидов и проч.. и послужили главной причиной благоприятного разрешения его просьбы и что другие китайцы могут, по примеру Ти-фон-тая, ходатайствовать о принятии их в русское подданство только в том случае, если будут известны с такой же хорошей стороны, как и г. Ти-фон-тай и представят гарантию в том, что их нисходящий род сольется нераздельно с коренными русскими людьми».

Это разъяснение знаменует собой, по-видимому, новую эру для китайцев и поворот в господствовавших до этого времени взглядах на китайское население, права которого до сих пор с каждым годом все более и более суживались и ограничивались, и самая оседлость которых в крае, в таком или ином виде, признавалась безусловно нежелательной.

Так, еще на втором хабаровском съезде (1886 г.) высказано было положение, определившее на все последующее время судьбу китайского вопроса в крае, что «вообще китаец вреден» и он «может быть терпим, лишь пока есть надобность в нем», что же касается ассимиляции его с русским населением, то она даже «нежелательна»: ассимилированный китаец сделается, будто бы, кулаком для русского населения и подчинит его экономической зависимости от себя.

«Мы здесь в крае, — заявил на этом съезде один из членов его, — на аванпостах; но мы недавно пришли сюда и еще не устроились; работы нам предстоит еще много. Мы переселяем сюда русских людей, преимущественно земледельцев, у которых работы много, а, следовательно, нам нужна рабочая сила... Необходимо, поэтому, дать китайцам возможность сперва устроить нас, а потом уже можно принимать против них меры».

Но, по-видимому, в последние годы взгляды на китайцев начинают немного смягчаться, и нетерпимость к ним уже начинает терять свой прежний абсолютный и безусловный характер. Условия ассимиляции, однако же, таковы, что едва ли масса китайского населения сольется когда-нибудь с русскими обитателями окраины, и улицы наших урочищ еще долго будут сохранять физиономию чисто китайского поселения.

Странное впечатление производят, между прочим, улицы наших пограничных постов и урочищ на человека, впервые попадающего на них. Блуждая между местными низкорослыми мазанками, как-то совершенно забываешь о существовании целой половины рода человеческого: женщин мне видеть здесь вовсе не доводилось, словно их совсем не существует на белом свете.

Я нисколько не удивлялся, конечно, что не видел здесь китаянок: путешествующему по Уссурийскому краю их нигде не приходится видеть, так как суровые китайские законы, под угрозой смертной казни и