Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

Было не рано, когда мы подъезжали к Посьету; солнце давно успело закатиться, и быстро сгустившиеся вечерние тени окутали все окружающее своим таинственным мраком.

Музыка привольных степей, ласкавшая днем наш слух, утихла и сменилась другою: мириады насекомых жужжали, стрекотали, звучно рассекали ночной воздух своим быстрым полетом. Вот, зашуршало что-то у самого края дороги. Это — сонный фазан, разбуженный грохотом нашего тарантаса, взвился из придорожной травы, грузно полетел дальше и снова неслышно опустился в траву.

Мы уже были совсем близко от цели нашей поездки: нам осталось проехать всего два — три перевала до Посьета. В воздухе вдруг заметно похолодело: мы почувствовали близость Японского моря, разбивающего свои бушующие буруны о береговые утесы Посьета.

А вот, и Японское море.

Необъятное, безбрежное расстилалось оно у самых ног наших, сверкая фосфорическим светом. Морской прибой, не умолкая, шумит у берегов, не прекращая своей неустанной таинственной песни, гулко отдающейся в каменистых ущельях и убаюкивающей наш дремлющий слух.

Белесоватые искрящиеся волны бурно ударяются в каменистые берега, словно нежатся и прижимаются к ним; но, спустя мгновенье, со стоном отскакивают назад, сталкиваются с встречными волнами, вздымаются друг на друга, бешенно борятся, с треском и грохотом распадаются на миллионы водяных брызг и далеко разбегаются по посиневшему морю.

Далеко за полночь подъехали мы к почтовой станции.

Наконец-то, наконец, мы в Посьете, одном из самых крайних (на юге) поселений России на далеком Востоке, в двух шагах от границы, отделяющей нас от «недвижной» Небесной Империи и еще более «недвижной» страны «нищих отшельников»...

XIII. В пограничных урочищах

Посьет — главный административный центр всего того округа, по которому я ехал с тех пор, как высадился с катера на уединенный берег Японского моря, расположен в глубине одного из обширнейших на всем побережье Уссурийского края заливов того же имени, глубоко вдавшегося в материк и образовавшего собой бухты Палладу, Экспедиции и Новгородскую гавань.

Когда глядишь на него с моря, то он не производит особенно благоприятного впечатления. Совершенно голые и безлесные берега, высокие гранитные скалы, глубокие каменные ущелья, покатые, террасообразные горы, — вот фон, на котором раскинуты «мазанки», т. е. небольшие деревянные, главным образом, глинобитные строения, составляющие собой Посьет.

Самыми лучшими и красивыми являются казенные здания: провиантские магазины и казармы стрелковых батальонов. Возле них есть даже небольшой скверик, искусственно разведенный. Зато дальше, вплоть до виднеющихся с моря отрогов Сихотэ-Алиня, ни одно деревцо не оживляет пустынного, скучного и унылого ландшафта. Рейд хотя и оживлен китайскими джонками и корейскими шаландами, гавань хотя и кипит здесь деятельностью, но даже при свете восходящего солнца она не имеет такого уютного, красивого и привлекательного вида, как бухта Золотой Рог, бывший порт Мея, на берегу которого расположен Владивосток, не говоря уже о том, что, как это ясно даже для непосвященного, здешний рейд далеко не обладает такими стратегическими удобствами и далеко не так недоступен с моря, как рейд Владивостока.

А между тем, еще недавно, всего лет десять назад, Посьет мечтал не только затмить собой Владивосток, но даже покушался занять его место и быть вместо него главным оплотом на берегах Великого океана, для наших морских сил и для сухопутной обороны с тыла, от вечно грозящей Уссурийскому краю многомиллионной Маньчжурии.

В пользу Посьета очень долго подкупали его природные скалы, песчаные отмели, как бы самой природой указывавшие на место, где нужно строить военные укрепления и артиллерийские батареи. При этих условиях Посьет, действительно, обещал со временем сделаться «тихоокеанским Кронштадтом, но сооружение тех твердынь, при наличности которых Посьет мог бы занять такое место на дальнем Востоке, потребовало бы таких огромных затрат, что ему, в конце концов, предпочли Владивостокскую гавань, хотя и не обладающую природными скалами, но зато чрезвычайно удобную, просторную и хорошо защищенную с моря.

В настоящее время Посьет играет лишь роль простого урочища, военного форпоста на нашей южной границе и административного центра для округа его имени и потерял даже значение международного центра, которое отошло к находящемуся верстах в десяти от него урочищу Новокиевскому, — резиденции пограничного комиссара, у которого сосредоточиваются все наши сношения с Кореей и Китаем. Новокиевское предпочтено Посьету вследствие большей близости своей к китайской границе, по ту сторону которой в небольшом расстоянии находится маньчжурский город Хунь-Чунь, губернатор которого (фудутун — по-китайски) уполномочен Небесной Империей ведать все дела, возникающие из сношений его родины с Уссурийским краем.

Влияние близости корейско-маньчжурской границы наложило, однако, и на военный пост Посьет сильную печать, и путник, выходящий на его каменистые и песчаные улицы, уже с первых шагов чувствует, что Китай и Корея — не за горами отсюда.

Обывателей-русских (не считая, конечно, солдат) на местных улицах почти совсем не видать, как, впрочем, и в большинстве прочих военных урочищ, рассеянных по Посьетскому округу. Куда бы ни пошли вы, вы всюду встречаете медленно и сосредоточенно, точно в раздумья, шествующего — обыкновенно по самой середине улицы — корейца в его неизменном белом саване, или плутоватого, хитрого манзу с неизменной подобострастной улыбкой на желтом, лимонного цвета, лице.

Корейцы и манзы — главные аборигены Посьета, в массе которых теряются одинокие фигуры русских поселян и торговцев. Да их здесь, впрочем, и не особенно много: вся торговля, все промыслы, все ремесла — в руках у сынов Небесной Империи.

Путешественнику и туристу бросается здесь, между прочим, в глаза одно любопытное обстоятельство. Кажется, нигде больше в крае не приходится встречать столько стриженных «в скобку», по положению, т. е. крещеных корейцев, как здесь. И это тем более поразило меня, что в двух шагах отсюда находится неприветливая отчизна их, сурово, строго и беспощадно карающая измену древним обычаям и древней религии.

Впрочем, это все русские подданные, порвавшие уже, по крайней мере, наружно, по необходимости, всякую связь со своей родиной.

Совершенно другое впечатление производят здешние, посьетские, т. е. пограничные манзы. Если даже во Владивостоке, вдали от родины, они свято держатся всех своих верований и обычаев, если даже в глубине уссурийской тайги, на берегах Татарского пролива, если даже будучи сосланы в каторгу на Сахалин, они до гробовой доски остаются китайцами и в своем сердце хранят неизменную верность и рабскую преданность своей суровой отчизне, — то здесь, вблизи своей родины, они еще более ревниво, чем где-либо в другом месте, оберегают свой внутренний мир, свои обычаи, верования от всякого влияния русских.

Вообще говоря, в крае не редкость встретить корейца, принявшего не только наружно, но даже внутренне