Наш Дальний Восток (Три года в Уссурийском крае) - Давид Ильич Шрейдер

на большое расстояние, и смельчак, задумавший бежать отсюда, неминуемо был бы замечен находящимися на берегу часовыми и был бы убит ими раньше, чем он успел бы удалиться за пределы поля их выстрела.

Мысль пленника неутомимо работала над разрешением волновавших его вопросов, от которых, быть может, зависела самая жизнь его и существование.

Бесцельно бродил он по острову, но везде натыкался только на черствые, бездушные, холодные лица расставленных часовых, которые словно говорили ему:

«Не трудись, пленник, искать выхода из той западни, в которую мы завлекли тебя и еще меньше трудись над разрешением вопроса о том, что будет с тобой: готовься ко всему»...

Первые сутки прошли в полной, томительной неизвестности для Хе-ми.

Хун-хузы не заговаривали с ним и как будто совсем не замечали его присутствия. Это был тонкий расчет с их стороны. Они дали ему время убедиться в том, что бежать невозможно и что, следовательно, он вполне находится в их власти и, во-вторых, дали ему досуг рассудить с полной ясностью, что выбраться отсюда он, очевидно, может не иначе, как заранее согласившись на все условия и требования, которые будут ему предъявлены.

На другой день они позвали его к себе и после кратких пререканий предложили ему следующую дилемму: либо уплатить за себя приличный выкуп, и тогда он тотчас же получит свободу, либо же он навсегда остается у них на острове, с тем, понятно, что за будущее его, и даже за ближайшее будущее они на себя ответственности не принимают.

— Выбирай, — лаконически сказали ему хун-хузы.

Хе-ми, однако же, решил не сдаваться: сумма выкупа разорила бы его окончательно.

— У меня ничего нет! — категорически заявил он.

Но те только холодно пожали плечами и приказали ему удалиться.

В тот же день пленник почувствовал перемену в обращении.

Его и накануне скудно и недостаточно кормили, а в этот день сразу уменьшили и без того скромную порцию риса чуть не в половину.

Тем не менее, когда его на следующий день вновь притянули к допросу, он с прежним упорством настаивал на том, что ему нечем откупиться.

— Мы подождем, — так же холодно и равнодушно, как накануне, сказали ему похитители.

И в течении целой недели они с неумолимой последовательностью постепенно все уменьшали и уменьшали ту крохотную и ничтожную порцию риса, которая до сих пор служила единственной пищей пленника. Дошло, наконец, до того, что рис начали выдавать ему уже не горстями, как прежде, а зернами...

Хе-ми убедился, наконец, в том, что с хун-хузами, в самом деле, шутки плохие, и если так дальше будет идти, то он, чего доброго, умрет голодной смертью.

Пришлось, волей-неволей, согласиться на все, чего они ни требовали.

Под диктовку хун-хузов он написал своей «компании» записку, в которой приказывал ему немедленно вручить подателю её требуемую сумму (около 400 рублей, сколько помнится; денег этих у компаньона не оказалось и пришлось взять их у подрядчика под будущие работы!..), и только после того, как деньги были привезены, он получил свободу и был доставлен во Владивосток, с предупреждением, впрочем, чтобы на будущее время он был осторожнее и аккуратнее платил им свои долги.

— Долги? — воскликнул я. — Ты им разве должен?

Хе-ми тихо, неслышно засмеялся одними углами губ и иронически пробормотал:

— Ой-ой, капитана, ничего-то еще «твоя знай нету!«...твоя еще мало живи тута... Ведь хун-хузу всякий манза должен... у кого только есть деньги... И эти долги важнее всяких других... Вот я попробовал было отлынивать от них, так, видишь, что со мной случилось... Еще хорошо, что так кончилось... Я уж думал, что мне совсем не вернуться.

— Что же они сделали бы с тобой...

— Ишто!? — передразнил меня Хе-ми. — «Мало-мало чики-чики делай»!.. — Хе-ми сделал при этом такой выразительный и недвусмысленный жест рукой, что у меня и тени сомнения не оставалось относительно того, какое страшное содержание кроется в этом «чики-чики».

— Все-таки, о каких же долгах ты раньше говорил?

— Ето — налога, селавно — билета... — ответил мне Хе-ми.

— Но ведь, они не «капитаны», чтобы налогом облагать вас!.. — воскликнул я в недоумении.

— Ничего твоя понимай нету, — укоризненно покачал головой Хе-ми, и, нагнувшись почти к самому уху моему, он прошептал: — Его — все мози...

— Как — мози?! Да, ведь, есть же полиция...

Но Хе-ми не дал мне докончить начатой фразы. Услышав слово «полиция», он беспокойно заерзал на месте, вскочил и весьма недовольно, почти резко зашептал, волнуясь и раздражаясь:

— Что твоя кличи: «полиция», «полиция»... Худо тако, шибко худо... Его услыши может...

Вслед затем он напялил на голову свою войлочную шляпу, и даже не попрощавшись со мной, демонстративно вышел из моего кабинета.

* * *

Наша тихоокеанская окраина, как совершенно верно заметил однажды «Дальний Восток», является пунктом соприкосновения и взаимодействия двух различных между собой культур — русской и китайской. Русская жизнь широко врывается здесь в китайскую, но, в свою очередь, и китайский строй, несомненно, с большой силой надавливает на все русские слои. Если при этом, — замечает дальше названная газета, — русские принципы оказываются господствующими по своему политическому значению, то принципы китаизма, с своей стороны, представляют не меньшее сопротивление первым в силу своей законченности и исторической устойчивости, главное же — в силу непосредственного соседства самого Китая и непрерывного обновления местного китайского (манзовского, как его иначе называют) элемента притоком свежих элементов, являющихся постоянно на смену уходящим старым, может быть, в известной мере и поддавшимся русскому влиянию.

Весьма естественно, конечно, — и с этим нельзя не согласиться, — что на почве этого столкновения двух различных культур явления социальной жизни на нашей окраине приобретают особую сложность и, вместе с тем, объяснение и устранение их вредных последствий становится делом не менее сложным и затруднительным.

К числу явлений подобного рода, порождаемых столкновением обеих взаимно соприкасающихся и сталкивающихся культур, — русской и китайской, — с одинаковой почти силой сопротивляющихся друг другу, должны быть отнесены и подвиги хун-хузов, нарушающих в значительной степени мирное течение окраинной жизни.

Вопрос о хун-хузах, — этих рыцарях беспредельной уссурийской тайги, является одним из наиболее серьезных и жгучих для недавно присоединенного края и заслуживает того, чтобы подробнее остановиться на нем, тем более, что обыватели метрополии почти совершенно незнакомы с ним, а в среде местных жителей, как и немногочисленных путешественников, посещающих изредка край, представления об этом явлении не всегда