Я видел снежного человека - Геннадий Мартович Прашкевич

в реке, такая медленная. От разных людей не раз слышал, что на краю света пусто, там совсем ничего нет, а вдали… как в тумане… что-то там виднеется… Будто деревянная ураса… Такие бывают?.. Будто люди в длинных кафтанах… Может, это ана-пугалба, у рта мохнатые? Может, это те, которые издалека приходят, против которых ничего острого не наставляй? Ойче от многих слышал, что у рта мохнатые тоже хотят увидеть край света. Потому и идут в сендуху на берега Кукушкиной. Даже Старуху пытаются оттеснить. Встретив, не бегут от неё, а пытаются оттеснить. Пусть у них это пока не получается, но пытаются. Знают, что только живым можно оттеснить Старуху.

«Сами найдём дорогу!»

Смотрят на реку, не боятся.

А как такое можно? Старуха, она как гора.

Всё равно ругаются. До Кукушкиной реки даже простые рыбы добираются, а мы — ана-пугалба! Уходи, Старуха! Мы не твои. Мы каналы пророем, спустим из болот гнилую воду, растопим вечный лёд, насажаем большие кудрявые деревья, запустим в сендуху весёлого соболя.

«У нас всегда такая погода».

Но Старуха на Ойче больше не оборачивалась.

Медленно водила шестом, вела тяжёлую тальниковую ветку вдоль плоского берега, усыпанного черными камнями. Берег тянулся теперь так близко, что можно допрыгнуть.

«Не допрыгнешь», — сказал из мешка ворон.

«Хэ! Почему?»

«Духи обидятся».

«Пусть обижаются».

«Всё равно не допрыгнешь».

9

Тяжёлая ветка медленно скользила вдоль заснеженного берега — низкого, всё равно некоторыми местами обрывистого. Потом берег возвысился, пошёл круглыми каменными буграми, чёрными промоинами, ворон беспокойно заворочался в мешке, наверно болело укушенное крыло.

«У нас всегда такая погода»

А берег всё выше. Там, наверху, озёра.

Говорят, некоторые шаманы, сговорившись, хотели соединить лежащие наверху озёра, спустить воду в Кукушкину. Чистая холодная вода унесёт всю пыль с реки, смоет мутный ил, рыба появится, живые люди придут.

А Старуха уйдёт. Она не любит жить рядом с живыми.

«Хэ! Это край света?»

Даже ворон в мешке промолчал.

«Хочу вернуться, — бормотал про себя Ойче. — Я Сказочной рыбе обещал: как увижу край света, так сразу вернусь. Или это ещё не край света? Вернусь, расскажу, что видел, что слышал. Меня Сказочная рыба обнимет…»

Старуха, не оборачиваясь, шевельнула огромным прозрачным плечом, а её ветхий пёс встряхнулся. Может, услышали тихого одула?

Ойче обрадовался.

«Вернусь, — бормотал, — обниму Туйкытуй, обниму Сказочную рыбу. Придёт весна, поведу мою Туйкытуй по рыбным речкам. Первая весна при таянье снегов, вторая после таяния снегов, а третья после того, как исчезнет плотный снег в самых дальних распадках. Летом всё цветёт. Лето в сендухе до самой осени. Не бывает лучшего времени. Комар устал, собачья ягода созрела, медведь, дед сендушный, пригибает густые кусты лапой, ест ягоду прямо с куста, ни на кого не глядит, чавкает. Деду хорошо, даже баб не трогает. Малина, шиповник, одул-лэвейди — голубика…»

«Гин, гин, гин, — так пел. — На берег хочу».

«Крух! Мы давно уже оттолкнулись от берега».

Ворон ничего не видел из мешка, но обо всём знал.

«Вернуться хочу! Смотреть в глаза Туйкытуй хочу».

«Тогда зачем ушел? Зачем оставил Туйкытуй мохнатому?»

«Хотел край света хотел увидеть».

Ворон обидно сказал: «Крух».

Ворон всё знает. Он пакостных духов-паджулов подслушивает. Может, Красного червя подслушивает, может, саму Старуху. Хотя Красный червь — это ладно. Этот пусть себе спит. Без Красного червя в мире беспокойства меньше. Пусть спит, пусть неровным своим дыханием раскачивает небесные огни.

«У нас всегда такая погода».

Теперь берег совсем мало менялся.

Тянулся вдаль каменный, невысокий — в сосульках.

Ниже, у самой кромки песков — тёмная бархатная вода.

Иногда берег вообще становился плоским и низким. Толкнись Старуха шестом сильней, так бы и хлынули потоки воды в сендуху. А вдали… далеко вдали… смутно различались какие-то огромные неправильные размеры, будто прозрачные горы бесшумно сталкивались… А всё равно ничего не происходило… Ну, налетит тёмное облачко паджулов, с подлым хихиканьем испортит воздух…

Это что? Это и есть край света?

Кажется, сейчас снег пойдёт, а не падает ни снежинки.

А что там дальше? Что там, за медленными поворотами? За самыми дальними, за самыми медленными и невидимыми? Что там, на другой стороне Кукушкиной реки, в вечной тени?

Вернусь, всё расскажу.

Сказочной рыбе всё расскажу.

Спросил вслух:

«Отпустишь?»

Ответил ворон.

Ответил: «Крух».

«Такое что значит?»

«Ты меня, ворона, Старухе несёшь».

«Хэ! Пусть отпустит и ворона».

«Зачем? Всё равно летать не может».

«Хэ! Тогда пусть она накажет росомаху».

«Крух, — иносказательно ответил ворон. — Росомаха тут тоже ни при чём. Она создана так, ест живое».

Ойче негромко вздохнул:

«Жить на такой реке — неправильно».

«Всё у тебя неправильно», — совсем рассердился ворон.

А Старуха — оплывшая, грубая, как гора, так молча и стояла на носу ветки.

Ворон недовольно подсказал тихому одулу: «Крух! Ты не говори с ней».

Ничего не скрыл: «С ней говорить не надо».

И будто подтверждая слова ворона тревожно и бесшумно поплыл над водой странный свет, тоже пыльный, неровный, как бы мигающий, тёмный, а от этого вода стала ещё темнее, и Старуха увеличилась, стала совсем громадной. Как осенняя гора, такой казалась. Только полупрозрачная.

Хэ! Как такое понять?

Было ли время, подумал, когда вялые тяжёлые руки Старухи, как у людей, выглядели тонкими и живыми, такими, что даже отдельная росомаха могла укусить, или их облепляла мошка? Было ли такое время, когда Старуха (ещё молодая) выглядела живой, выпячивала губы, серебрилась глазами?

«Хэ! — повторил. — Вернуться хочу».

Ворон промолчал, но Ойче и сам увидел.

Под Северным сиянием, под мигающими цветными сполохами, под раскачивающимися занавесами небесного света как долгие живые ручьи тянулись нескончаемые цепочки людей. Сквозь неясный влажный туман шли и шли на край света люди. Слышали, наверное, что там пусто, что там всегда холодно и ничего нет, там даже рыба не живёт в пыльной воде, а всё равно шли. С родителями, с жёнами, с детьми, с олешками и собаками.

Мигающий свет освещал обрывы.

Один за другим. Шли. Затылок в затылок.

Охотники, старики, жены, матери, дети. Куда шли?

Старуха не оборачивалась, смотрела вперёд, но Ойче вдруг понял.

Может, правда, имела когда-то нежные руки? Это кто теперь знает? Может, имела урасу или чум? Может, желала вкусного? Но текущее, как река, время истончило её. Вся обтаяла и раздулась.

А люди идут и идут.

Яндинцы идут — гусиные люди, хмурые ононди, высокие охотники из племени олюбенцев, тёмные шоромбойские мужики. Затылок в