Я видел снежного человека - Геннадий Мартович Прашкевич

Большой умный ушкан. — Сразу указал, не стал скрывать: — Много добра имел. Ночью в его урасу через дымовое отверстие сказочный старичок заглянул. Голодный одноногий чюлэни-полут заглянул. Сказал твёрдо: «Хэ, ушкан, дай еды». Заяц рассердился: «Ночь кругом. Какая еда? Ступай отсюда». Тогда чюлэни-полут выразительно дунул на сажу дымового отверстия: «Дай какой-нибудь еды, а то тебя съем». Выразительно добавил: «Обязательно тебя съем». Умный ушкан не испугался. Потому и умный. «Бросай ремень!» — крикнул. Чюлэни-полут кожаный старик ремень в дымовое отверстие бросил. Ушкан привязал указанный ремень к столбу, стоявшему в середине урасы, крикнул: «Тяни!» Сказочный старик потянул, удивился, какое тяжёлое привязал ушкан! Ох, как много еды привязал ушкан! Крикнул: «Почему не тянется?» Заяц ответил: «Мяса много привязал к ремню, сильнее тяни». Сказочный старик потянул сильнее, потом совсем сильно потянул, тогда заяц разом перерезал ремень. Чюлэни-полут с урасы упал, кости у него сломались…»

«Боюсь. Другую хочу».

Тогда Ойче расскажет другую.

Про одного ламута — плохого ламута.

Этот ламут пришёл на место, занятое одулом.

Сердито оттолкнул хозяина руками: «Уходи! Совсем не люблю одулов. И тебя не люблю. Уходи отсюда, глупый одул. Здесь я буду».

Кто одулов назвал одулами, теперь уже никто не помнит.

Просто все знают: были и есть на свете одулы, живут — от самого рождения до Кукушкиной реки. А ламуты — племя пришлое. Ходят с места на место, пугают зверя, берут чужое. Сказал ламуту: «Не пойду». Тогда плохой ламут стал бить одула гибкой талиной: «Хэ! Теперь пойдёшь?» Одул ответил, закрывая лицо руками: «И теперь не пойду». Ламут стал опять бить. «А теперь?» Тогда одул не выдержал, заплакал и побежал звать братьев. Увидев многих одулов, плохой ламут сам испугался и побежал. Догнали, убили. Возле урасы чужой убили. Со звоном выскочила девушка из чужой урасы. Погнались за трусливой — по звону её металлических украшений. Красивая чужая девушка быстро бежала, потом спряталась за кочками. Хорошо, явился из ничего ветхий пёс Погиль, пригрозила всех погнать за Кукушкину…

«А ламутская девушка убежала?»

«Хэ! Этого не знаю».

«Страшно как».

Так шёл Ойче.

Так пел. «Гин, гин, гин».

Весело представлял, как гонит под звёздами ламутскую трусливую девушку — гонит босиком, по звону металлических украшений, страсть.

Он бы догнал. А Старуха?

Хэ! Она занята другими.

Вот скоро вернусь. С Туйкытуй шептаться буду.

Расскажу моей Сказочной рыбе: вот видел край света.

Расскажу: там всё другое. Там всё как в смутном тумане.

Там снег идёт, расскажу. Там река большая, и вода в ней почти не движется, тёмная, будто покрыта пылью. Даже Сказочная рыба не поверит: «А как ты вернулся? Разве с Кукушкиной реки возвращаются?» Он ответит: «Вернулся, чтобы тебя обнять». Туйкытуй испугается: «Нет, Ойче, так не бывает. Теперь уходи. Тебя боюсь. Жить с мохнатым буду. Ты не мой». А он скажет: «Я твой».

Так шёл, песню пел.

Собака Енгурче рядом бежала.

Вернусь. Я быстрый. Туйкытуй встретит, радостно выпятит губы, спросит: «Красный червь за тобой гнался?»

«Зачем ему? Он сияние в небе раскачивает».

А Туйкытуй опять не поверит.

Страсть!

6

Холодно.

Северное сияние.

Увижу край мира, вернусь.

Ворон в мешке подслушивал мысли Ойче, сердился:

«Крух! У нас всегда такая погода!»

«Молчи», — сказал.

Сумеречная позёмка.

Кукушка кричит вдали.

Спросил: «Правильно иду?»

Кукушка помолчала и ответила: ку, ку…

Явились в стороне от берега в тихих снегах тёмные могильные лабазы — деревянные амбарчики на столбах. Там рядом с ушедшими лежат деревянные птички, круглые камешки, только играть ими нельзя. Зачем? Лучше сразу пойти на Кукушкину реку. Никто не сбивается с дороги на Кукушкину реку, и я не собьюсь.

Все же спросил: «А вдоль этой речки дойду?»

«Если на Кукушкину — обязательно».

Ворон всё знал.

Ойче спросил: «А если по северному распадку?»

«Крух! Всё равно дойдёшь».

Радовался правильности пути.

«Гин, гин гин».

Пел: «На известную реку иду…»

Пел: «Иду на Кукушкину… Девушке Туйкытуй рассказывать буду…»

Пел: «У девушки Туйкытуй большое сердце… Девушка Туй-кытуй — Сказочная рыба… Она выпятит губы, страсть».

Кукушка вдали замолчала, и Ойче увидел движущуюся тень на снегу.

Это, наверное, облачко пакостливых духов-паджулов летело навстречу.

Конечно, они. Воздух портили шумно. Хихикали.

«Ты на Кукушкину? Помочь тебе?»

Отмахивался:

«Не надо».

Жужжали в ухо: «Указать, где шаман живёт?»

Отмахивался от плохих запахов: «А как шамана зовут?»

Если и не знали, всё равно ответили: «Карак-полут зовут. Совсем старый шаман. Совсем сильный. Нас слушает. Карак-полут, — повторили с гордостью, — вот как зовут шамана. Тебе попрощаться поможет. Мы ему бубен принесём. У нашего бубна лиственничный обод в форме яйца, обтянут кожей двухлетнего оленя, внутри крест из оленьих жил. И колотушка простая, крепкая. Специально сделана из креня — плотной и твёрдой кривой лиственницы. Обтянута мехом с оленьих ног. Будешь прощаться, брось в огонь кусок сала или другой вкусной еды. Потом согреешь бубен у очага. Потом Карак-по-лут завяжет все ремешки своего кафтана и обуви. Потом, покурив, сядет лицом к своей урасе. Помощник подаст шапку — вышитую, с бахромой из ремешков до самой груди, бубен подаст. Шаман бить начнёт. Ты прощайся. Тебе никуда спешить не надо. Только слушай шамана. Пусть шаман свистит, подражает зуйку или рябой кукушке, или даже филину, или даже волку…»

Ворон из мешка голос подал:

«Крух! У нас всегда такая погода».

7

Снег.

Всё белое.

Ни олешка, ни человека.

Пробежал вдали сказочный старичок на одной ноге.

Ойче хотел окликнуть: «Что видел? Что слышал?» — но чю-лэни-полут был занят, торопился. В сендухе у всех свои дела. Даже у пакостливых духов-паджулов. Сидят на краешке низкого серого облака, болтают ногами, шумно пускают воздухи. Осыпается с неба нежный иней, вспыхивает мир зелёным и малиновым. Красный червь в долгом сне сонно поворачивается с боку на бок.

А в овражке — следы. Явственные.

Может, там кого спихнули с обрыва, чтобы быстрей добрался до Кукушкиной. Может, даже не человек помогал. Может, медведь помогал. Сердился. Ничего, что сердился. Он наш — чёрный дедушка. Он летом вообще не трогает одулов. Знает, что одулы малину совсем не едят, считают её собачьей ягодой, потому всю отдают медведю, а сами кушают бруснику.

Сытые духи куражатся.

Вот след старого стойбища.

Видно, что люди ушли сами. Видно, что откочевали в сторону больших рек.

Не ламуты прогнали, видно, сами ушли. И не коряки, это тоже видно. Ламуты действуют неожиданно, а коряки, нападают под утро, сонных колют копьями. А может, здесь