Я видел снежного человека - Геннадий Мартович Прашкевич

передвигаются, гасят общую сумеречность — горы света и тьмы, огромные горы отвердевшей тьмы, отвердевшего света, и в этом призрачном отвердевшем свете хихикают пакостливые паджулы. Ещё припёрся на берег хромой чюлэни-полут, столкнул кого-то с обрыва.

Ни на миг не прерывалась цепочка идущих.

Может, день прошёл, может, целая ночь прошла.

А может прошло уже два или три долгих дня, кто знает?

Может прошло уже много-много долгих пустых дней и ночей?

Вон как страшно клубы тумана поднимаются над смутными омутами, будто кто-то большой дышит из тёмных глубин Кукушкиной. Даже чюлэни-полут испугался, отступил от воды.

«Крух!» — неодобрительно сказал ворон.

Ну, один день… Ну, ещё один… Ну, ещё ночь…

Может, ничто не заканчивается на краю света, и ночь бесконечна…

Да и зачем иметь на краю света разные дни и ночи, если идущие на Кукушкину заняты только одним: идут… Идут нескончаемо… Идут в кукашках, в кухлянках, в передниках… Идут хромая и подпрыгивая, спотыкаясь и падая…

Вон бредёт, тяжело припадая на раненую ногу, большой ана-пугалба, у рта мохнатый. Видно, ранили во сне, выскочил из урасы голый. Теперь бредёт, дышит на мерзнущие пальцы. Звёзды светят, а всё равно совсем не видно, что там, ну, что там — за Кукушкиной рекой? Что там — на другом её берегу? Если правда, что там всё заканчивается, то как это может быть?

Ойче вытягивал шею, пытаясь разглядеть.

Но нет, не видел. Везде какая-то тёмная полупрозрачность.

Далеко ушёл от знакомой урасы. Но вернётся. Сказочная рыба, увидев Ойче вернувшимся, обрадуется: «Ты пришёл?» Он ответит: «Я пришёл». И расскажет про скрадываемый снегом шум многих ног… И про раскачивающиеся под звёздами низкие юкагирские огни… И про огромную, как гора, затмевающую свет Старуху… И про нескончаемую цепочку людей… Вон они идут, неутомимо идут и идут к неведомой переправе, может, к мелкому броду, на котором живых людей начнут колоть копьями, как олешков…

Если и так, никто не останавливается.

Сами идут, никто никого не гонит.

Ойче узнавал некоторых.

Вот идёт охотник-одул, когда-то потерявшийся в сендухе.

Вот еле переступает старыми ногами женщина-ламутка, когда-то провалившаяся под тонкий лёд. За ней, пригнувшись, — одул Курча, обижавший Ойче в детстве.

«Как будешь говорить с тем, кто обижал тебя в детстве?»

Это ворон спросил. Не выглядывая из мешка.

«По-хорошему», — ответил Ойче.

«Крух», — выдохнул ворон.

А люди идут.

Один за другим.

С кем-то бегут собаки. Кто-то олешков гонит. Страсть.

Идут и идут бесконечные молчаливые люди, вытекают всё ещё живыми ручьями из озера жизни, идут под ниспадающими занавесами голубого и красного огня. Радуются, что так хорошо идут, так просто идут. Не знают, что перед ними уже Кукушкина. Вдруг замешкался один, по одежде — олюбенец. Замешкался, остановился на обрыве, украшенном длинными сосульками, уставился на пыльную воду, начал вспоминать что-то. А этого делать нельзя. Это он напрасно. Воспоминания не только стариков губят. Пакостливые духи-паджулы плотным визжащим облаком налетели, столкнули задумавшегося олюбенца в воду.

Вот и хорошо. Теперь ему торопится не надо.

Течение само (куда надо) вынесет задумавшегося.

Оборванный хромой чюлэни-полут, отбежав в сторону, хитро чертил выгнутой, неправильно сросшейся ногой по плотному снегу, смеялся над собаками, над людьми, над паджулами. Он ничего не боялся и ничего не искал. Неизвестные дети молча бежали, молча радовались. Сердился разбуженный топаньем многих ног медведь — дед босоногий сендушный. Моргая маленькими глазками, рассматривал бесконечную цепочку молчаливых людей, собак, оленей, мотал головой. Она у него большая, челюсти короткие, сильные, он живёт, сколько хочет, обычно недолго. Он даже на Старуху рычит, но ей это всё равно: она всё про всех знает.

Идут и идут. Многие люди идут.

Одни ещё думают, что будут ловить рыбу.

Другие думают, что будут охотиться, полезную траву искать.

Никто не догадывается, что все они уже на берегу Кукушкиной, и близок край света, и видимость такая, что один другого видит уже всё хуже и хуже.

Дед сендушный сердито поскрёб снег сильной лапой.

Знал, что никто из идущих руку на него не поднимет, значит, пусть себе идут, никого не трогал, только дивился, зачем так громко топают? Пусть идут. Он, медведь, сам наполовину человечьего происхождения. Да, так случается, убиваем друг друга, это так случается, прощения не просим, но и не хвастаемся. Пусть Старуха разбирается в том, кто кого убил. Долган мог пустить стрелу, шоромбоец набежать с копьём. Это только мы, тихие одулы, не едим босоногого, думал Ойче. Нельзя нам, тихим одулам, есть медведя. Мы с ушканами родичи, мы и с медведем родичи. Мы костей деда сендушного собакам не бросаем, мы кости дедушки босоногого собираем целиком и хороним в висячей могиле, как человека.

Деда не обижай, не проживёшь долго.

В небе Луна — как жёлтое дно русского таза.

Одулы идут. На Кукушкину всегда много идёт одулов.

Хэ! Вон дальний сосед, который зимой пропал где-то в сен-духе. А вон ещё один, этот — совсем далёкий сосед, совсем-совсем далёкий. На него мэнерик напал, дурная болезнь. Вот идёт.

«Гин, гин, гин», — пел Ойче.

Вернусь, обниму Большое сердце.

Вернусь, приготовлю вкусного гуся, обмазав его глиной.

Сказочная рыба украсит покрышку урасы кистями из птичьих хвостов.

Будем радоваться. Будем жить. Жирная еда в сендухе сама на ногах бегает. Туйкытуй починит Ойче его зимний малахай, кукашку почистит.

Радовался: вон какой хороший чуванец по берегу идёт. Счастливый, дожил до состояния смерти. А за ним кукугир. Этого зарезали. Наверно долго ревел страшным и низким голосом, не хотел идти на Кукушкину. Тут же тугочар торопится — кривой, как старая ондуша на берегу. Грубые чуванцы таких шелегами называют. Кривой, значит, шелега. Но вообще-то чу-ванцы мало интересного говорят.

Ворон подсказал: «А ты дай такому по скулам…»

И добавил: «… сразу разоткровенничается».

Тугочары и шоромбойцы, одулы и чюхчи, чуванцы и яндин-цы, кого как ни называй, все идут к Кукушкиной. Тонут в далёких речках, мёрзнут на снежных равнинах, а всё равно выносит их к омутам Кукушкиной.

За яндинцем адян шёл, дикий, косоротый.

«Этот по болезни прыгнул в реку», — пояснил из мешка ворон.

«Хэ! Какая такая у человека болезнь?»

«Крух! Зимнее ослепление».

Ойче кивнул. Ойче знал про зимнее ослепление.

Ослепнувший от блеска снегов сам спрыгивает в полынью.

Как с ума спрыгивает. От режущей боли, от невозможности видеть. А ведь только что бегал босой по снегу. Даже не кричал, потому что никаких слов не помнил. Просто босой кружил и кружил по мёрзлой сендухе, не выбирал дорогу, вот