Я видел снежного человека - Геннадий Мартович Прашкевич

«Хэ! Туйкытуй узнает меня».

Ворон непонятно ответил: «Крух».

«Значит, узнает», — обрадовался Ойче.

И ворон поддержал: ты не ходи дальше. Намекнул из своего мешка: мохнатый, наверное, в урасе остался, с хозяйкой остался. «Как животики круглеют на рассвете». Намекнул: мохнатый плохо охранял Сказочную рыбу. Вот уходит Сказочная рыба с ана-пугалба. Пожалел: ты простой одул.

«И ты простой», — пожалел Ойче.

«Крух. Не думай так».

«Почему?»

«Я долго живу, много знаю».

«Хэ! Как долго? Скажи число лет».

«Нет такого числа. Предел знания!»

«Тогда зачем идёшь на Кукушкину?»

«Крух! Это я не иду. Это ты несёшь меня».

«Но ты же сам летать не можешь».

«Крух», — рассердился ворон и стал ругать пакостных ду-хов-паджулов.

Из-за них дышать трудно. Если все налетят, вообще можно задохнуться. Даже сильный охотник, увидев облачко ду-хов-паджулов, отступает в сторону. Если, конечно, не идёт на Кукушкину.

«Крух! Тебе этого не надо».

«Крух! Путай следы».

Прямо из мешка говорил:

«Зачем тебе на Кукушкину? Путай следы. Ты совсем простой одул, все равно попадёшь на реку. Или чюлэни-полут поможет тебе, или дед сендушный умело поправит кость».

«Край света хочу увидеть».

«А Туйкытуй как?»

«К ней хочу».

«Крух».

Ворон замолчал.

Наверное, не знал, что ответить простому одулу.

Вот живёт много, очень много живет, вот уже столько прожил, что числа нет для точного выражения, разве что — предел знания.

«Туйкытуй уже видит тебя. — Так сказал ворон из мешка. — А Старуха ещё не видит. И пёс Погиль не клеймил ни тебя, ни девушку. Прыгай на берег. Старуха не обернётся. Допрыгнешь — уйдёшь. Только путай следы и не разговаривай с теми, кто идёт на Кукушкину».

Увидел идущего за Туйкытуй человека.

Тёмный балахон вышит белым волосом из бороды оленя.

Наверное, большой человек, но кто он — понять не успел. Опять налетели духи-паджулы, мелкие как комары.

«Прыгай на берег, Ойче. Хватай Туйкытуй за руку. Если ты такого хочешь, значит, ваши руки встретятся».

«Хэ! Ана-пугалба с нею».

«Тогда пусть уходит с ним…»

«Мохнатый обещал сторожить…»

«Так всегда, — с грустью сказал ворон. — Один уходит, другой обещает сторожить. Один всё выполняет, другой — ничего не выполняет. Всё равно потом встречаются на Кукушкиной…»

«Как уведу, если ана-пугалба держит Туйкытуй за руку?»

«Крух! Отстань».

Мешок задёргался.

Это ворон воевал с духами.

Склевал бы всех, да столько не склюёшь, много их и мелкие.

Сердито называл духов ничем, паджулы грозились: «Мы Старухе пожалуемся».

Ворон тоже сердился: «Крух».

Но Ойче насторожился.

Раз так, подумал, прыгну на берег.

И пожалел ворона: «Ты же останешься на Кукушкиной…»

«А ты вернёшься в знакомую урасу…»

«С Туйкытуй?»

«Крух!»

Все было непонятно и страшно в колеблющихся громадах света, в бесконечной перепутанице красного и зелёного, будто в мёрзлой сендухе кололи наплывший отовсюду прозрачными тёмными горами лёд, и битые куски его, злобно вспыхивая, взлетали над краем света. Если бежать сквозь такое сияние, даже Старуха зажмурится. Если ухватить Туйкытуй за руку, ана-пугалба от неожиданности выпустит её руку. Так побежим в сторону от Кукушкиной.

«Как в сторону? — испугался. — Разве так бывает?»

«Крух! — печально согласился ворон. — Так не бывает. Но ты прыгай на берег. Но не беги сразу. Иди вместе с другими. Схвати руку Туйкытуй».

«Хэ! Она не узнает…»

Опять налетело облако паджулов.

На реке и в сандухе запахло гнилым болотом, дохлыми лягушками. Идущие закрывали носы рукавами. Духи, визжа и хихикая, налетали то на одного, то на другого, особенно набрасывались на ана-пугалба, у рта мохнатого. «Ты медведя бьёшь, белку, росомаху. Ты падающие снаряды на лис настораживаешь. Страсть. Ты жирного оленя кушаешь. Нам тоже всякая еда нужна. Ты убьёшь кого, оставляй потроха нам. Оставляй кишки нам».

Старуха слышала визг и хихиканье, но не оборачивалась.

Давно надоели.

Даже подняла над плечом свой полупрозрачный гнилой палец.

Давала понять: ничего не давайте паджулам!

Они взвыли от обиды и чудовищной тучей обвили голову Старухи — как чёрный слепой туман. Ослепили, оглушили, даже пытались столкнуть, им всё можно, но Старуха стояла как гора, даже не покачнулась. Оплывшей каменной глыбой, настоящей тёмной горой стояла на носу своей тальниковой ветки, и к её ноге нежно жался древний усталый пёс. Погиль звать. Кто-то с берега шумно упал в воду, упавшему не протянули руку, никто даже не наклонился. Зачем? Несомый течением, упавший быстрее других попадёт на край света. Какой-то старик заплакал на берегу, может, отстал от своей старухи. Наверное, шоромбоец. Эти слабы на слёзы.

«Ух», — сказала Старуха.

И сдула с себя духов-паджулов.

Тёмное облако рассыпалось, развеялось, очернило нежный снег в сендухе на много мидолей пешего пути.

«Не ходи далеко!», — крикнул Ойче Сказочной рыбе.

«Отпусти руку ана-пугалба!» — крикнул он Туйкытуй.

Не знал, услышала ли? Визжали паджулы, подло хихикали.

Старуха сердито не оборачивалась.

«Чомо-чуводжэ!» — крикнул Ойче.

Девушка медленно повернула голову.

Может, подумала: это духи дразнятся голосом простого одула. Крепкую руку ана-пугалба держала в своей, не выпустила. Наверное, испугалась, хотела открыть рот, но Ойче крикнул: «Молчи!» — и на этот раз Большое Сердце узнала голос.

«Совсем простой одул», — пробормотал Ворон.

И добавил: «У нас всегда такая погода».

И попросил: «Погоди прыгать».

«Хэ! Почему?»

«Развяжи мешок. Есть хочу».

Ойче огорчился: «У меня совсем ничего нет».

Ворон из сумки сказал: «Крух! Тут паджулов тучи».

«Паджулы невкусные. У них тела нет. На таких жир не скопишь».

«Крух», — непонятно ответил ворон.

Тогда Ойче развязал мешок.

Пусть ворон выглянет и увидит снег.

Пусть ворон увидит, как раскачивается в небе северное сияние от сонного дыхания Красного червя. Пусть увидит идущего по берегу страшного человека — босого, голого, такого старый, что видно: он сам идёт.

Даже паджулы замолчали.

Но, придя в себя, взвыли, как пыльная пурга.

Ойче присел так, чтобы пёс Погиль его не видел, и быстро развязал мешок.

Старуха тоже ничего не услышала. Смотрела вдаль. Наверное, глаза у неё сейчас были пыльные и глубокие, как омуты. «Она видит, когда смотрит на отдельного человека, — понял мысли Ойче ворон. — А когда все идут, это ей всё равно. Прыгай. Если Старуха повернётся…»

«… увидит меня?»

«Крух! — сказал ворон. — Старуха увидит того, кто торопится. Если хлопну больным крылом, если вскрикну, то не вас, а меня увидит».

«Но пёс Погиль заклеймит тебя».

«Потому и беги».

И добавил: