Я видел снежного человека - Геннадий Мартович Прашкевич

Две ночи и день жена Кивающего не спала, шила новые одежды и плакала. Так сильно плакала, что, не видя иглы, в кровь исколола пальцы. А на третье утро Кивающий уехал. С собой не взял ни лука, ни копья, только маленький поясной нож из китового уса. В дороге напали на него десять молодых воинов чюхчей, он этим ножичком всех убил и взял себе полное вооружение: кожаный панцирь, копье и колчан. А потом, когда золотом запылала вдали тень высокого хребта, увидел ходынского юношу. Ходынец испугался и стал убегать. Но Кивающий ехал быстрее. Догнав, ухватил бегущего оленя за рог. Ходынский юноша отвернул в другую сторону, а Кивающий опять догнал, и опять ухватил за рог. Юноша встал посреди снегов и заплакал: «Ну, если стал я для тебя таким, как добыча, убей меня».

«Убью, — согласился Кивающий. — Но сначала скажи, кто ты?»

«Сын ходынского князца. Младший сын. Раньше нас было три брата. Один на стойбище, а я — вот».

«А третий?»

«Потерялся».

«Как давно?»

«Я и не помню».

«Потерялся, когда чюхчи за вами гнались?»

«Вижу, ты все знаешь. Вижу, ты за другим братом пришел».

«Такими словами меня не встречай. Другими словами меня встречай».

«Какими другими? — с надеждой спросил ходынский юноша. — Почему другими надо встречать?»

«Я — твой потерянный брат. Одежда на мне чужая, но тело рождено нашей матерью».

Ходынский юноша обрадовался. Они поздоровались, обнялись, перестали бояться друг друга.

«Где стойбище?»

«За тем холмом».

«Там сейчас три урасы?»

«Ты опять угадал. Одна — моего брата, другая — моя, третья — соседа».

«Ну, едем, — сказал Кивающий. — Теперь стойбище будет больше. Давно родственников не видел».

«Едем, — согласился ходынский юноша. — Только давай я первым поеду. Если ты поедешь впереди, мужчины увидят чужого и убьют!»

«Нет, я первый! — заспорил Кивающий. — Если мужчины увидят, что я за тобой еду, подумают — за тобой гонюсь. Тогда точно убьют».

«Нет, я первый!»

«Да почему?»

«Кто с хорошими новостями, тот всегда первым едет!»

Поехали рядом. Гнали так быстро, что задние олени все время напирали на передних. Когда подъехали к стойбищу, люди тревожно забегали, ладони стали приставлять ко лбу. «Хэ! Кажется, молодой чюхча преследует ходынского человека!» На Кивающего посыпалась туча стрел. Их летело так много, как снежной пыли. Но потом сияющее снежное облако осело, и люди снова увидели Кивающего. Он стоял и весело очищал одежду.

О СТРАШНОМ ЗВЕРЕ

Звали — Келилгу. Был тяжелый.

Ходил с широко раскрытой пастью.

Лапы с такими длинными когтями — как сабельки русских.

Однажды пастух пропал. Может, попал в плен к медведю — к деду сендушному босоногому, тот сделал его работником. А может, заблудившись, с ума сошел. Пропавшего пошел искать Кивающий. Увидел Келилгу, сразу понял, что это он пастуха съел. Спасаясь, побежал от страшного. Громко кричал на ходу: «Эй, Келилгу, смейся! Эй, Келилгу, будь доволен! Я жирный, скоро меня съешь. Мои олени жирные, скоро их съешь».

«Ха-ха!» — Келилгу так рассмеялся, что пасть его еще шире раскрылась. Верхняя челюсть коснулась волосатой спины, а нижняя упала на серую тоже волосатую грудь. Даже остановился, чтобы помочь себе кривыми лапами, иначе не мог собственную пасть захлопнуть.

Пока так делал, Кивающий отбежал.

Но в скором времени, сшибая кочки, Келилгу снова настиг его.

Спасаясь, крикнул: «Эй, Келилгу, смейся! Эй, Келилгу, будь доволен! Я жирный, скоро меня съешь. Мои олени жирные, скоро их тоже съешь».

«Ха-ха!» — довольно рассмеялся Келилгу, и его челюсти широко раздвинулись, касаясь волосатых спины и груди. Так широко раздвинулись, что снова пришлось пускать в ход лапы.

Так в преследовании достигли стойбища.

Ходынцы увидели бегущих, все собрались вместе.

Так много их собралось, что число людей определялось цифрой предел знания. Все вместе напали на Келилгу, убили страшного копьями. Долго убивали. Правда, и Келилгу убил многих. Подпрыгивал высоко, кусал зубами и царапал лапами. Даже Кивающего ударил.

О ТОМ, КАК УБИВАТЬ СТАЛИ

Древние люди были.

Один человек лося убил.

Чомон-гул — «большое мясо».

Жена за мясом пошла. В сендуху пошла.

Грудное солнце блестело — женское украшение на груди.

Младшая дочь сказала: «Снег люблю. С тобой пойду тоже мясо брать».

Мать строго ответила: «Не ходи», а сама ушла. А когда вернулась, увидела: дочь к лосю ушла тайком. Нежная, как лапка ягеля. «О, Чомон-гул! О!» Дочь сухой снег смела веткой с мертвой головы лося. «О, Чомон-гул! О!» Страшно стало. Мохнатое лицо лося открыв, смотреть на него стала. В мертвых глаз черноту смотреть стала. «О, Чомон-гул! О! Старший брат когда тебя догнал, в сердце твоем худо сделалось. В сердце боль встала». Домой вернувшись, сказала: «Не будем есть зверя больше». Отцу и братьям, всем соседям сказала: «О! Чомон-гул страдал! Больше бить лося не будем».

Так будучи, голодали. Многие люди, обессилев, слегли. Мох сосали, плакали. Шамана звали: «Зачем такое? Почему надо терпеть?» — «Упомянутая девушка в смутную черноту глаз убитого лося смотрела, — ответил шаман. — Упомянутая девушка с жалостью всем сказала: «О, Чомон-гул! О!» С большой жалостью такое сказала, духи слышали. Теперь, пока девушка с нами, есть мясо нельзя».

Спросили: «Мы с этим что сделаем?»

Шаман ответил: «Упомянутую девушку убейте».

«Почему убить? Если так сделаем, разве нам лучше станет?»

«Если девушка умрет — плохо. А если все умрем — это совсем худо».

Немедленно убили. «Пусть теперь один охотник пойдет. У кого сохранились силы, пойдет».

Еще полдень не наступил, а охотник уже убил лося.

С тех пор стали убивать.

С тех пор поправились.

О СЧАСТЛИВОМ

Парень был.

Совсем один был.

Устал. «Жену искать пойду».

Кафтан надел. Мимо лужи шел, в луже мелкие рыбки ходили. В половодье от других отстали, к реке не ушли. Пожалел. Кафтан с себя скинул, всех рыбок вычерпал, в реку бросил.

Опять пошел.

Хитрый старичок навстречу.

Засмеялся, бросил в реку горсть синих бус.

«Эти бусы кто найдет, тому свою дочь отдам в жены. Красивую дочь отдам в жены. Она в моей урасе сейчас. Если выглянет, все мужчины даже старики умирают от страсти».