Я видел снежного человека - Геннадий Мартович Прашкевич

Вон столько идёт людей! Предел знания.

Мшистые от холода лица. Но бороды только у ана-пугалба, у рта мохнатых.

У сендушных людей лица всего лишь мшистые, а у ана-пу-галба — мохнатые. Ана-пугалба приходят так издалека, что там у них всё-всё растёт. И деревья, и трава, и волосы. Старуха, правда, не обращает внимания. Ей это всё равно. Она редко и несильно толкается шестом, лежит у ног пес Погиль. Мшистых Старуха берёт охотно. С мшистыми веселей. От Старухи они не бегут как мыши, а если кто-то пытается, дед сендушный ставит такому подножку, или догоняет непослушного чюлэни-полут, надо же ему кушать.

Ойче спросил с надеждой:

«Правильно идут?»

«Правильно».

На снежном берегу три женщины в бедных кукашках тянули бедную нарту, на ней лежало бедное борошнишко. Сами женщины называли его небогатым, но выглядело оно просто бедным. Нарта трехкопыльная, на такой можно ну десяток мерзлых рыб уложить, ну, покрышку для урасы.

За женщинами шёл коряк Угл.

Этот в чуме с аппетитом кушал, вдруг закашлялся и упал.

Теперь шёл к реке. Видно, съел чего-то ненужного. Может, от жадности.

Старуха таких принимает без особенного уважения, но мало ли кто ошибся, всякое бывает, пусть идут. Кукушкина река — для всех, а Старуха терпелива как щука. Она не считает таких, как коряк Угл, неудачниками. И Сказочную рыбу неудачницей не считает. Что с того, что мохнатый обещал охранять? Ну, не получилось у мохнатого.

«Как животики круглеют на рассвете».

Старуха знает, кто к ней идёт. Старуха всех помнит.

Крепких чуванцев, хитрых олюбенцев, кривоногих омоков, длинных анаулов, кротких долган, жестоких лавренцев, простодушных ононди, даже честных ходынцев помнит.

«И меня?» — спросил Ойче.

«Тебя пусть лучше не помнит», — ответил из мешка ворон.

«Хэ! Пусть так! Пусть не помнит, — обрадовался Ойче, — У меня жирных олешков нет, всех собак убили или увели ламуты. Один Енгурче остался».

Стало обидно, добавил: «Ну, ещё ворон в мешке».

«Крух! Я не твой. Я никогда человеку не принадлежу».

«Есть всякие люди, — не слушал ворона Ойче. — Есть люди с олешками, а мы пешие. Даже у многих одулов есть олешки, а у меня только Енгурче. — Пожаловался: — На одной собаке далеко не уедешь. Когда еды нет, мы, одулы, расходимся, как раздвинутые пальцы, по мелким тихим рекам. Строим тальниковые ветки. Над открытыми полыньями зимой — белый пар. Жидкая снежная каша зимой примерзает к щёткам ног. Да лучше и не ходить к открытым полыньям, не видеть дыхания Старухи, но как без еды?»

«Крух», — согласился ворон.

«Лиса выбегает — дразнится. Нас тонкошеими называет. Медведю кричит: «Дедушка, ты тонкошеих боишься!» Медведь сердится. «Зачем бояться? Как ягоду тонкошеих ем».

Олюбенцы шли.

Шоромбойцы шли, не выдержавшие горного ветра.

Шёл среди незнакомых людей знакомый одул Хабата. Неизвестно, что вспоминал, но плевался.

Коряки шли.

С ними кореки.

Все из разных, все из далёких мест, но это ничего: дорога на Кукушкину реку всегда одна, все речки мира впадают в Кукушкину.

Женщина торопливо бежала. Ойче слышал о ней.

Когда голод был, одного ребёнка убила. Сама ела, своего умирающего мужа кормила грудью. «Ты зачем ребёнка убила?» — «Чтобы тебя спасти». — «А почему меня?» Ответила: «Если ты умрёшь — мы все умрём». Носила мужу шиповник. Ягоду искала. Сама задушила медведя дымом в берлоге, отрезала от него по кусочку, этим тоже кормила мужа. Так выходила. Муж охотиться начал. Завели новых детей, жили долго.

А теперь бежит на Кукушкину.

Шёл по тропе рослый олюбенец. Хмурый.

Смерть олюбенца от медведя случилась. Такой рослый олю-бенец, что по своему самомнению не захотел уступить дорогу деду сендушному босоногому, вот теперь и идёт к Старухе.

Вели больного чюлэни-полута.

Два сильных диких человека его вели.

«Крух! Уходи, пока Старуха тебя не видит».

Ойче смотрел на идущих. «От юрты твоей до юрты моей».

Всё видел, сильно переживал. Сказочная рыба Туйкытуй уходила от него к неизвестному броду через Кукушкину. Сказочная рыба без него стремилась к дымящейся переправе через Кукушкину реку. Оглядывалась, искала кого-то взглядом, но его ли? — при этом не выпускала руку ана-пугалба из своей руки.

Куда мог вести девушку человек с лицом бородатого паука?

«Уходи, — посоветовал из мешка ворон. — Старуха сейчас не услышит. Совсем уйдёшь, будешь жить».

«Без Сказочной рыбы?»

«Крух! Это вдвоём трудно».

Ворон даже засмеялся в мешке.

Огромные движения меняли мир.

Неясно, что там вдали двигалось над Кукушкиной рекой, но какие-то громады призрачно росли, проплывали в разные стороны, кружились, вспыхивали, таяли юкагирские огни.

Старуха не оборачивалась.

«Крух! Уходи, — посоветовал ворон. — Я не стану хлопать крыльями».

Мешок вздрогнул, задёргался. Это ворон проверял своё укушенное крыло.

Круглая луна низко скользила, выглядывала и снова пряталась в темной дымке.

Но может это гнилое лицо Старухи из дымки выглядывало, может, это Старуха устало морщилась, щурила пустые глаза. Когда щурилась, то видела всех идущих. Всего на мгновение высвечивались какие-то отдельные лица, но Старуха всех узнавала. Этот, узнавала, совсем дурак, охотиться не умеет, про таких говорят: настоящий у. Про таких только так и говорят: настоящий у.

И все понимают.

Таких Ойче насчитал более трёх.

Тоже всех узнал. Смотрел издали на них, а Старуха с высоты смотрела.

Шли люди из племени кых. У них даже языка нет, но старуха и таких понимает.

В воздухе рябило от пакостливых духов-паджулов, но Старухе и это не мешало. Пусть играют. Она возвышалась над тальниковой веткой и у её ног лежала дряхлый пёс Погиль. Оглядываясь, Старуха видела всю сендуху. Видела, как одиноки пересекающие снежную пустыню. Видела, как все далеко друг от друга живут, не встречаются по полугоду. Кругом бесконечная снежная сендуха.

«От моей юрты до твоей юрты».

Двое в цепочке людей узнали друг друга, нежно потёрлись носами, чюхчи, наверно, и дальше пошли.

Надо идти. Так мир устроен.

Если людей в сендухе станет очень много, мысли совсем запутаются.

Вон старый Шалга, олюбенец, узнал потерянного брата, приткнул мокрый нос к его гладкой щеке, сильно потянул воздух: «Етти!» Так сказал. Значит, олюбенец. Юкагир бы сказал: «Мэколдэк!» А олюбенцы сказали друг другу: «Етте!» и пошли дальше. Дымовое отверстие в оставленной ими урасе затягивает пыльная паутина, плесневеют каменные котлы, но им уже всё равно. Под яркой луной идут на Кукушкину. Балуются пакостные духи-паджулы, яростно разгорается