Я видел снежного человека - Геннадий Мартович Прашкевич

«А ты? Почему не с нами? С Кукушкиной реки не возвращаются».

Ворон сказанное понял правильно.

«Старуха будет смотреть на меня, — так понял. — Я буду махать крылом. Буду шуметь. Старуха увидит меня, вас не увидит. Попробую взлететь. Хочу еще раз увидеть сендуху. Может, улечу. Пусть ненадолго. Крух. Если бы умели летать, многие бы так улетели…»

«У тебя укушенное крыло».

«Крух! Прыгай».

Туйкытуй. Сказочная рыба. Серебряные глаза.

Туйкытуй. Руки нежные, сильные.

Омоч-шоромох.

Таким себя Ойче чувствовал.

Берег приблизился, потому Ойче и прыгнул.

Конечно, паджулы пытались мешать, толкались, шумели, но допрыгнул.

Течение реки не чувствуется, а ветку сразу отнесло в сторону. Старуха даже не обернулась. Не слышала. Да и зачем ей? Ворон хлопал крыльями, пытаясь взлететь. Хватал клювом хихикающих паджулов, совсем плохая пища. Видел, как неловко отбегает по берегу выпрыгнувший на камни Ойче. Подумал: совсем простой одул. Чёрные камни, белый снег, сияние в небе. Видел, как Ойче схватил Сказочную рыбу за руку. Увидел даже, как потянул её, показывая на её выпяченые губы: «Молчи!»

Наверное, Ойче тоже слышал неровное хлопанье крыл, но не обернулся.

Старуха возвышалась как огромная полупрозрачная гора — в бледности огромного неба, на фоне зелёных и красных занавесей. Пылали юкагирские огни. Мёрзлая земля подрагивала от сонного дыхания спящего Красного червя. Над гигантской полупрозрачной Старухой, как над чудовищной полупрозрачной горой, мигало всё охватывающее сияние.

«Где ты был, Ойче?»

«Молчи!»

Туйкытуй не поняла.

Спросила: «Что слышал?»

И не вытерпела: «Ана-пугалба убили нашего мохнатого».

«Это правильно», — каркнул ворон.

Он всё же сумел взлететь.

Теперь летел вдоль берега.

Не отставал от тяжёлой тальниковой ветки.

Когда Старуха медленно оборачивалась в сторону бежавших по берегу Ойче и Туйкытуй, ворон сильно взмахивал крыльями. У него почти получалось. Старался не замечать боли. «Всё равно не вернусь».

Ойче мыслей ворона не слышал, зато слышал взмахи крыл, и сердце у него разрывалось: кажется, пёс Погиль уже заклеймил раненую птицу.

Облизнулся и сжал пасть.

Сердце у Ойче разрывалось.

Тащил за собой Туйкытуй.

Она спрашивала: «Видел край света?»

Ну, никак не могла молчать.

«Хэ! Потом расскажу».

Не останавливаясь, на бегу, обернулись.

Громадный силуэт Старухи стоял над пыльной рекой — как неведомая гора.

Но сквозь эту чёрную призрачную неведомую гору проглядывали яркие звёзды, сквозь эту гору летели, хихикая и визжа, тёмные облаки паджулов. Они-то знали, что всё кончается одним и тем же. Наверно потому и оставались только паджу-лами. А Туйкытуй уже красиво выпятила губы. Она делала так потому, что раньше такое нравилось ана-пугалба, а теперь снова нравилось простому одулу Ойче, почему-то оборачивавшегося и оборачивающегося в сторону неровно летящей птицы.

«Давай заберём её».

«Хэ! Мы ещё себя не забрали».

А Старуха всё-таки увидела ворона.

Спросила: «Навсегда пришёл?» и духи-паджулы испортили воздух от удовольствия. Они услышали, они даже увидели, как заворочался во сне Красный червь. Что-то в мире происходило неправильно. Они увидели, как небо вспыхнуло ещё ярче, снега вокруг стали красными и зелеными. Полюбовались на Ойче. Вот какой совсем простой одул. Полюбовались на Туйкыкуй. Вот какая совсем глупая Сказочная рыба. Пускай бегут. Всё равно заскучают по Старухе. Мир огромен и пуст, а Старуха так одинока. Всё равно пожалеют Старуху. Вот уже снег пошёл. Сосульки на берегу. Чёрный песок, чёрные камни. Наверное, и брод близок.

«Совсем простой одул», — подумал ворон про Ойче.

«Много интересного расскажет», — подумала Туйкытуй про Ойче.

«Совсем красивая Туйкытуй, — подумал Ойче о девушке. — Совсем жалко птицу, — подумал о вороне. — Останется со Старухой».

А ворон подумал: «Пусть бегут, пусть смотрят друг на друга. В урасе таким никогда не тесно. Не надо им ни на что смотреть. Пусть смотрят в глаза друг другу. Пока так смотрят, Старуха не видит их. Когда любишь, смотришь только на того, кого любишь. Взгляд любящего не может перехватить даже вечная Старуха, и пёс Погиль не может перехватить. Пусть взвизгивают и сердятся паджулы, поделом им».

Теряя силы, ворон опустился на тальниковую ветку.

Пёс Погиль зевнул и, не торопясь, прокусил птице второе крыло.

Сендуха молчала. Неутомимо тянулись вдоль берега цепочки людей. Шли все племена, все роды. Шли в сторону Кукушкиной. И Старуха медленно озарилась изнутри — как чудовищная полупрозрачная гора — тёмным холодным пламенем. «Теперь мой», — так наверно подумала. На одула и на его девушку не смотрела, видела только страдающего ворона.

«У нас всегда такая погода».

«Крух».

2019

СЕНДУШНЫЕ СКАЗКИ{1}

В русскую речь сказки полярного Севера вошли как интонация.

Юкагиры на волшебные сказки были не меньшие мастера, чем древние греки. Многие сказки Севера начинаются с описания жизни человека, который почти не знает других людей и живет один в снежной пустыне. Вдруг появляются русские — англу, у рта мохнатые. В XVII веке стремительный выход русских к Тихому океану изменил не только бескрайние пространства Империи, но и расширил границы русской речи. Перелистывая страницы долгое время не переиздававшихся трудов В. И. Иохельсона (прежде всего, это «Материалы по изучению юкагирского языка и фольклора, собранные в Колымском округе», издание Императорской Академии Наук, С.-Петербург, 1900), слышишь неповторимую живую северную речь. Владимир Иванович не один год кочевал с юкагирами по сендухе (тундре). Зимой — зеленоватые отсветы северного сияния, летом — облака мутного задавного гнуса. «Долгое время моим первобытным рассказчикам трудно было отвлечь данную (конкретную) форму от спрашивающего лица, — писал В. И. Иохельсон. — Если, например, спросишь, как по-юкагирски перевести тин бысабын (якутское — я режу), то они отвечали: тат роумик, т. е. ты режешь…»

Золотой дым живой речи.

Золотой дым времен.

О СКАЗОЧНОМ СТАРИЧКЕ

Люди с домами были.

Два брата к реке пошли.

Пение сказочного старичка услышали.

Чюлэниполут зовут. Совсем как человек, но крупного роста. Голова как кочка, спутанные волосы вниз висят. Убитого лося носит привязанным к тонкому ремешку кафтана, человека ест с аппетитом. Устал чюлэниполут, сел под ондушу, под траурное северное дерево, принюхался, ребенка отпустил гулять. Ребенок, играя, братьев увидел. Испуганных увидел. Подбежал к одному, потянул за уши: «Такое есть буду».

«Тише, ребенок. Вкусное тебе дадим. Сладкое тебе дадим. Младшую сестру дадим».

«Всего хочу», — жадно ответил ребенок.

«Твой отец под тяжелыми лыжами сидит, — шепнули братья. — Упомянутые лыжи над собой повесил на дерево. Иди, толкни».

Ребенок глупый. Послушался.

Падая, тяжелые